Мне очень хотелось бы иметь твой портрет. Эта идея захватила меня. В Гавре есть отличный фотограф. Но боюсь, что сейчас моя затея неосуществима. Непременно нужно, чтобы я присутствовал. Ты в этом не разбираешься, а ведь все фотографы, и даже лучшие из них, страдают смешными маниями; хорошим они находят портрет, где отображены и даже преувеличены все бородавки и морщины, все недостатки лица и вся его заурядность; чем ЖЕСТЧЕ портрет, тем более они довольны. <…> Однако не только в Париже умеют делать то, что я хочу, то есть точный портрет, но с легкой размытостью рисунка. Так давай об этом подумаем?Бодлер сформулировал как нельзя лучше свое представление о художественной фотографии. Ему известны обычные недостатки портретов: жесткие линии, зловещая чернота, резкий контраст, выступающие вперед носы, колени и кисти рук. Удачная фотография обретает мягкость рисунка, уходит от грубого реализма и чеканной твердости. Он мечтает о смягченном портрете матери, слегка размытом – но не за счет движения камеры при съемке, а за счет нужной фокусировки.
А Бодлер был фотогеничным. Он отлично позировал Надару и Каржá, и, как ни парадоксально, мы располагаем полутора десятками замечательных фотографий этого хулителя фотографии, а стихи Бодлера для всякого сегодняшнего читателя неотделимы от его известных фотопортретов.
<p><emphasis>28</emphasis></p><p>Грязь и золото</p>Вот человек, на обязанности которого лежит собирать дневные отбросы столицы. Всё, что было извергнуто огромным городом, всё, что было потеряно, выброшено, разбито, – всё это он тщательно сортирует, собирает. Он роется в остатках развратных кутежей, в свалке всевозможной дряни. Он всматривается, производит искусный отбор; он собирает, как скупец, сокровища – всякие нечистоты, которые, вновь побывав между челюстями божественной Промышленности, станут предметами потребления или наслаждения. [143]Июльская монархия и Вторая империя – это золотой век тряпичников. Тряпичник был социальным типом, легендарной фигурой, неизменным персонажем Физиологий и Новых картин Парижа, в изобилии производившихся печатным станком. Литература превратила его в философа сродни Диогену, в свободного и беззаботного мечтателя, забывая, что этот посредник между тружениками и деклассированными элементами часто оказывался и подонком, и шпиком. Тряпичник, роющийся в нечистотах, сваленных на углу возле массивных каменных тумб, которые защищали в старом Париже фасады на улицах без тротуара, – с заплечной корзиной из ивовых прутьев, на арго звавшейся кабриолетом, или ивовой шалью [144], с крюком, который по своей форме именовался семеркой, и с фонарем, на котором красовался регистрационный номер, – этот тряпичник появляется на зарисовках Домье, Гаварни и Травьеса. Бодлер увязывается за тряпичником в Искусственном рае, описывая радости винопития; он идет за ним на биржу тряпичников, что на улице Муфтар:
