Следуя жанровым условностям предисловия, которое должно быть выражением смирения автора и представлять его читателям в наилучшем свете, Монтень в то же время играет с традицией, подрывая ее намеком на самобытность своего замысла.
Он сразу, в самом начале книги, выводит на первый план важнейшее достоинство человека, апология которого пройдет красной нитью по всем
Обещанная Монтенем читателю искренность, bona fides, – это отсутствие злого умысла, лукавства, скрытности, обмана, подлога; это честность, прямота, гарантия соответствия образа и правды, рубашки и кожи. Искреннему человеку, искренней книге можно довериться: вас не обманут.
Монтень хочет установить со своим читателем доверительные отношения; к тому же он стремился и в своей активной, профессиональной жизни. А основой доверительных отношений является отсутствие личной заинтересованности, бескорыстие. Монтень не намерен ни просвещать читателя, ни воздвигать памятник себе; его книга не должна выйти за пределы узкого круга близких автору людей: «Назначение этой книги – доставить своеобразное удовольствие моей родне и друзьям» (8), чтобы те могли вспомнить о Монтене после его смерти и найти его в книге, которую он написал. Поэтому он и представляется без прикрас:
Если бы я писал эту книгу, чтобы снискать благоволение света, я бы принарядился и показал себя в полном параде. Но я хочу, чтобы меня видели в моем простом, естественном и обыденном виде, непринужденным и безыскусственным, ибо я рисую не кого-либо иного, а себя самого (8).
Хотя, если бы приличия позволяли, то он, подобно бразильским туземцам, «с величайшей охотой нарисовал бы себя во весь рост, и притом нагишом».
Книга преподносится нам как автопортрет Монтеня, хотя изначально, когда он удалился в свои владения, это не входило в его планы. В первых главах он не рисует себя, но постепенно приходит к самопознанию как условию мудрости, а затем и к изображению себя как условию самопознания. Автопортрета требует от него принятое на свой счет наставление Сократа: «Познай самого себя».
Но если эта книга была духовным упражнением, своего рода исповедью, если автор не гонится за славой и не стремится просвещать читателя, то зачем же ее обнародовать, выносить на суд читателя? Да автор и не спорит: «Таким образом, читатель, содержание моей книги – я сам, а это отнюдь не причина, чтобы ты отдавал свой досуг предмету столь легковесному и ничтожному» (8). Притворяясь безучастным к читателю – иди, мол, своей дорогой, не теряй времени на чтение моей писанины, – Монтень лишь разжигает в нем интерес. Для него не секрет, что лучшего способа вселить искушение не найти.
Нужно представить себе Монтеня верхом – прежде всего потому, что именно так он передвигался по своим владениям, ездил в Бордо, по Франции – в Париж, Руан, Блуа, а в 1580 году и дальше – в Швейцарию, Германию и Рим. Но еще и потому, что он нигде не чувствовал себя так хорошо, как на лошади, обретая в седле равновесие, удобную посадку:
