Об этих читателях или, вернее, о читательницах, что будут тайком листать его опус, он говорит в главе
Меня злит, что мои
Похоже, что Монтень решил писать по-французски потому, что его желанной аудиторией были женщины, не так хорошо, как мужчины, знавшие древние языки.
Вы возразите, указав на то, что его книга наполнена цитатами из латинских поэтов, и глава
На страницах
Я тысячу раз ложился спать у себя дома с мыслью о том, что именно этой ночью меня схватят и убьют, и единственное, о чем я молил фортуну, так это о том, чтобы всё произошло быстро и без мучений. И после своей вечерней молитвы я не раз восклицал: Impius haec tam culta novalia miles habebit![8] (III. 9. 176).
Перед тем, как уснуть, Монтень вверяет свою судьбу одновременно языческой богине удачи и христианскому богу, не забывая помянуть Вергилия, чтобы их примирить. Он понимает, что не властен над судьбой и над сохранностью своего дома. Но, в конце концов, как он замечает, к войне привыкаешь, как и ко всему:
Ну, a где против этого средство? Здесь – место, где родился и я и большинство моих предков; они ему отдали и свою любовь, и свое имя. Мы лепимся к тому, с чем мы свыклись. И в столь жалком положении, как наше, привычка – благословеннейший дар природы, притупляющий нашу чувствительность и помогающий нам претерпевать всевозможные бедствия. Гражданские войны хуже всяких других именно потому, что каждый из нас у себя дома должен быть постоянно настороже ‹…›. Величайшее несчастье ощущать вечный гнет даже у себя дома, в лоне своей семьи. Местность, в которой я обитаю, – постоянная арена наших смут и волнений; тут они раньше всего разражаются и позже всего затихают, и настоящего мира тут никогда не видно… (III. 9. 176–177)
Монтень не раз пишет об этом ощущении нависшей угрозы, которое он испытывает даже у себя дома, в непрочном укрытии своего замка, а также о том, что мы привыкаем жить в неизвестности. В
