Мы обмениваемся взглядами, почти весёлыми, и мне не по себе. Не по себе из-за всего, что произошло, из-за того, что мне отчего-то неловко стоять рядом с ним. Но не так, как раньше. Ничего, по сути, не изменилось, но мне почему-то больше не хочется его убивать. И это внушает беспокойство.
— Что ты сделал с его собакой?
— Я не хотел, так получилось. Этому распоясавшемуся идиоту показалось, что будет весело, если он натравит её на меня. А мне так не показалось.
— Дьюссон — это твоя фамилия?
— Потрясающая сообразительность.
— А откуда он её знает?
— Пришлось познакомиться. Я сопровождал леди Сиору, а мальёк Джастер был со своими родителями. Обмен светскими любезностями, но чем-то я ему не приглянулся. Бывает.
— Ты выходишь на улицу, — глупо сказала я. — Разговариваешь с другими людьми. Почему в моём доме тебя запирали на ключ? Почему нас с тобой не познакомили?
— Думаю, малье Флорис не желала именно нашего с тобой общения. Одно дело — уличный разговор посторонних. Другое дело — жить в одном доме, да и вообще… — он неопределенно мотает головой, и это самое "вообще" остаётся непроговорённым. — Лучше, чтобы малье Флорис не знала о нашей встрече. Не стоит её тревожить. Её можно понять.
— Это потому, что она знает, что ты… ты… — это так трудно выговорить! — Что мой отец — твой отец?
— Чего?! — он вытаращивает глаза. — Мальёк Аделард — мой отец? Кто тебе сказал такую чушь, малявка?!
— Но… — теряюсь я. — А разве нет? В смысле, моя гувернантка, Коссет, сказала, что твоя мать и мой отец…
— Не знаю, кто тебе что наболтал, но это полный бред. Наши родители действительно были знакомы, но своего родного отца я прекрасно знаю, точнее, знаю, кто он. И это отнюдь не Аделард Флорис! — он изумлённо качает головой, а моя собственная голова идёт кругом. И ещё становится стыдно. Ужасно стыдно.
— Твой настоящий отец жив?
— Живее всех живых, — мрачно говорит Эймери. — Такие живучие, как ползучие тальпы.
— Но почему тогда ты живёшь у нас, а не у него?
— По кочану.
— Я серьёзно!
— А ты думаешь, все дети нужны своим родителям, наивная малявка Хортенс? — прежние язвительные интонации возвращаются в его голос. — Это далеко не всегда так, особенно если ребенок — ущербный со всех сторон. Иногда им легче вовсе забыть об ошибке молодости. Отрезать, как поражённую тлёй ветку.
— Но ты же здоров! — восклицаю я. — Ты же…
Он поворачивается ко мне и вдруг прижимает палец к моим губам, и я сразу же замолкаю.
— Всё, хватит. Мне пора, пока нас тут никто не застукал. С днём рождения, малявка. Надо было подарить тебе словарь по лайгону, но кто же знал, что мы с тобой всё-таки встретимся. К тому же не уверен, что тебе это поможет. Впрочем, спасибо за палку.
Это очень-очень глупо, но я стою и разглядываю его, чувствуя острую, но не облекаемую в слова необходимость что-то сказать, что-то сделать. Облегчение после его слов такое же сильное, как и смущение от его прикосновения.
— Мне жаль, что так получилось с твоим цветком, — наконец говорю я. Вообще-то я не обязана перед ним извиняться или что-то там объяснять. И всё же я почти извиняюсь.
— Мне тоже. Я бы на твоём месте не делал так слепо всё то, что предлагает твоя подруга.
— Откуда ты знаешь, что это она предлагала? Откуда ты вообще..? И… ты же всё-таки маг, верно? Тогда почему…
— С днём рождения.
Эймери уходит, резко и внезапно, оставляя меня стоять, ёжась и теряясь в догадках, у ограды нашего дома. И я уже делаю шаг за ним — но вышедшая за ограду ужасно недовольная Коссет окликает меня, и нет никакой возможности от неё сбежать. А на следующий день малье Сиора с сожалением говорит мне, что "кузен" больше у неё не гостит, и она понятия не имеет, куда он направился. Отец при попытке завести разговор чмокает меня в лоб, как маленького ребёнка, и уверяет, что всё нормально, и более никто меня не побеспокоит.
Но всё не "нормально". Совершенно не нормально!
На расспросы Аннет, которые она учиняет мне в первый же школьный учебный день, я равнодушно отвечаю, что этим летом не видела Эймери, и более того — мне совершенно не интересно, что с ним и где он находится.
Пятнадцать дней репетировала этот равнодушный вид.
Седьмой грыз слегка заплесневевший сухарь. Отдирал длинными грязными ногтями белёсые пласты плесени, смачивал слюной твёрдый, как камень, сухарный бок и ел. Тринадцатый поглядывал на него со своей койки. Он был высоким, рослым, постоянно хотел есть, и Седьмой наверняка бы с ним поделился, но от привкуса и запаха плесени его тошнило, и Четвёртая ещё года три назад ехидно прозвала его «аристократишкой». Половину букв она тогда не выговаривала, поэтому в её исполнении это звучало особенно комично — «аистокатиска»!
