Летописец Мертвого Бога полностью

Кайен подошел к одному из потухших кристаллических мониторов и стер с него пыль. Под ней проступили руны. Знание Райкера сложило их в текст:

«Объект Ноль. Экзистенциальная матрица нестабильна. Зафиксирована способность к безграничной мимикрии и адаптации. Попытка интеграции в энергосеть зиккурата… провалена. Зафиксирован обратный поток неизвестной энергии. Структурная целостность реальности под угрозой. Активация протокола «Карантин Омега»…»

Они не просто заперли монстра. Они запечатали здесь свою главную ошибку.

В тот момент, когда Кайен дочитал последнюю руну, резонанс между ним и существом достиг своего пика. Прозрачный кристалл в его душе вспыхнул так ярко, что на мгновение затмил свет от рубина и железа.

Парящая фигура дрогнула.

Ее гладкая, безликая голова медленно, с легким скрипом органических кабелей, повернулась в его сторону. У нее не было глаз, но Кайен почувствовал на себе ее взгляд — всеобъемлющий, изучающий, древний, как сама вселенная.

Оно просыпалось. Его пробуждало присутствие родственной души.

— Кайен, не надо! Уходим! — закричала Лира, отступая к двери.

Но Кайен не слышал ее. Он был заворожен. Зов, который он чувствовал, был не просто приглашением. Это было предложением. Предложением воссоединения.

Он медленно поднял руку. Он не знал, что делает, он просто подчинялся инстинкту, который был глубже, чем инстинкт выживания.

— Что ты такое? — прошептал он.

Существо не ответило. Но в разуме Кайена раздался не голос, а чистое, ясное чувство. Одиночество. Бесконечное, вселенское одиночество. И узнавание.

Кабели, удерживавшие фигуру, запульсировали быстрее, их свечение стало почти ослепительным.

— Кайен! — истошный крик Лиры был полон ужаса.

Он шагнул вперед, протягивая руку к светящейся, жемчужной коже.

В тот миг, когда его пальцы были в сантиметре от того, чтобы коснуться Нулевого Пациента, все кабели, удерживавшие его, с оглушительным треском лопнули.

Фигура, освобожденная от своих оков, медленно опустилась на пол. И протянула свою гладкую, безликую руку навстречу руке Кайена.

Это был момент истины. Момент, который мог даровать ему божественную силу или стереть его из реальности. И он, не колеблясь, сделал свой выбор.

Его пальцы коснулись ее.

Не было ни вспышки света, ни взрыва энергии. Не было ничего.

В тот миг, когда их пальцы соприкоснулись, мир для Кайена просто исчез. Он не чувствовал ни своего тела, ни присутствия Лиры, ни холода лаборатории. Он оказался в абсолютной, бесконечной пустоте. Не в серой, знакомой пустоте своей души, а в первозданной, чернильной пустоте, что была до сотворения миров.

Он был один.

И в то же время, он не был один. Он чувствовал Его. Другого. Существо, которое он освободил. Оно было здесь, везде, оно было самой этой пустотой.

У него не было ни голоса, ни мыслей, но Кайен понимал его. Это было общение на уровне чистой концепции.

«Кто ты?» — спросил Кайен, его вопрос был не звуком, а формой, которую приняла его воля.

«Я — Начало», — ответила Пустота. «Я — возможность. Я — чистый лист, на котором мир написал себя. Они нашли меня. Пытались прочитать. Пытались написать на мне свою историю. Но они были плохими авторами. Их чернила были ядовиты. Я заболел от их слов».

Кайен понял. Клан Черного Солнца не просто пытался использовать его как батарейку. Они пытались перепрограммировать его, навязать ему свои законы, свою волю. Но первозданная пустота не может иметь законов. Попытка навязать их привела к катастрофическому сбою — к «болезни», которая и уничтожила их цивилизацию.

«Ты другой», — продолжала Пустота. «Ты не пишешь. Ты читаешь. Ты собираешь истории, что уже написаны. Ты — Летописец. Ты носишь в себе шрамы чужих историй. Ты похож на меня. Ты тоже исписан».

В пустоте перед Кайеном возникли три световых пятна. Рубиновый кристалл Райкера. Железный комок Корвуса. И его собственный, крошечный прозрачный кристалл.

Пустота коснулась их.

Она коснулась Эпитафии Корвуса, и Кайен почувствовал, как грубая, бычья ярость внутри него не исчезла, а была… очищена. Словно из руды извлекли чистый металл. Осталась лишь концепция силы, воли к битве, без личности и ненависти.