Папкины фотки уже не валялись повсюду. Тебе, Виктор, это может показаться просто диким, но мне стало не хватать даже запаха его формы. Стало не хватать его карт и
Тебе на это и правда нечего сказать, Виктор?
Когда я, бывало, лежала в ванне, мне казалось, что слышу, как в прихожей папка что-то рассказывает маме. Я совершенно отчетливо слышала его смех, но стоило мне вылезти из воды и вытереться, там его уже не было. Настоящая тайна.
Когда я засыпала, он уже не приходил пощекотать мне спину.
Он уже ни разу не пожелал мне спокойной ночи!
Я ревела в подушку и ненавидела его.
Звонил он, правда, через день. Раз от разу старался говорить со мной все непринужденнее, но у него это плохо получалось. Мы оба были в постоянном напряге.
— Приветик!
— Здравствуй, папа!
Он рассказывает мне что-то вроде остроумного анекдотца, который заготовил заранее (возможно, даже выучил его наизусть), но я не смеюсь. Он начинает нервничать, и его речь становится все тяжеловеснее. До сути он так и не доходит.
— Я тебя не особенно развеселил, а?
— Нет, ничего…
Он вздыхает и по обыкновению кончает родительской тягомотиной.
— Как в школе?
— Ничего.
— Есть какие-нибудь отметки?
— Да нет…
— А что означает «да нет»?
— Никаких отметок.
Молчит. Слышу, как он дышит.
— Значит, все в порядке?
— Ага, в порядке.
— А что дома? Дома тоже все в порядке?
— Дома тоже все в порядке, — говорю кисло.
Мы молчим. Вздыхаем.
— Ясно. Дурацкие родительские вопросы, да?
— Да, немножко.
— Тогда скажи что-нибудь ты, — тянет он.
Мы молчим.
— Что ты делала целый день?
— В общем ничего. С Яной была.
Слышу, как он сглатывает.
— Ну, папка, sorry, что-то по телику начинается.
Он опять вздыхает.
— Значит, в среду в пять на Национальном проспекте?
— Ага.
— Ты меня слушаешь? Где, я сказал, мы встретимся? Повтори.
— В среду в пять на Национальном.
Долгое молчание.
— Разговоры по телефону у нас не получаются. Правда?
— Да, не очень, — отвечаю.
— Ничего, научимся, — не теряет надежды папка. — Мы постараемся.
— Ага.
— Значит, в среду в пять на Национальном. Не перепутай.
— Нет. Так чао!
— Чао, Ренатка. Пока, целую тебя.
Он ждет. Слышу его дыхание.
Усмехаюсь. Смотрю, как мама моет посуду.
— Ну, всего, папка, — говорю отрывисто и вешаю трубку.
В ту же минуту мне становится его жалко.
— Прочту вам кое-что, — обращается к нам отец из-под своего зонтика. — Послушайте. «Было бы хорошо, если бы ты пришла в сочельник, Смилли!» — «Рождество мне ни о чем не говорит». — «Значит, ты хочешь, чтобы твой папка сидел здесь один?» — «А ты не мог бы побыть в доме для одиночек?»
Отец захлопывает книгу.
— Отпад! — смеется братец. Он уже здорово загорел.
Папка качает головой. У него свое на уме.
— И знаете, сколько отцу этой Смилли лет? Семьдесят.
Он делает паузу, чтобы сказанное прозвучало более впечатляюще.
— А теперь угадайте, сколько экземпляров этого бестселлера было продано по всему миру?
— Сколько? — послушно спрашивает М.
— Пять миллионов экземпляров. Пять миллионов… Подумай только!
