Пушкин. Да полно, друзья, много ли стало людям от этого толку.
Человек. Как сказать…
Ваня. Много, Александр Сергеевич. Наш учитель литературы Евгения Онегина наизусть почти знал.
Пушкин. Как можно, Ваня! Я сам его, бывало, спутаю – из какой что главы.
Ваня. Правда-правда. А у многих, и до сих пор, настольная эта книга.
Пушкин. …нет, брат, настольной книгой Евангелие быть должно… прости меня Господи.
Человек. Простит. Но я Сергеич, о произведении твоем, этом главном, немного иначе скажу. Если ты без обиды встретить готов?
Пушкин. Отчего же, князь, говори.
Человек. Да за пятки ты там всех покусал – всех и каждого. Это как нужно было всяк раз нагибаться. Ты на полу, что ли, раскладывал бумаги писать?.. Ну все там у тебя ничтожества, всех мордой свозил по грязи. Ленский, вот, в Германии философии обучался – всё равно вышел восторженный какой-то дурак, а прочие – так дальше романов Ричардсона и не дошли. Чмо, если по-современному!
Ваня. (Просительно и пытаясь смягчить). Татьяна, однако ж, князь…
Человек. Вот! Шура, ну что ты с ней сотворил, а?
Пушкин. (Неуверенно). Что же?
Человек. Согнул ее, и так согнутой на всю жизнь оставил. Ты ее даже в конце за толстого генерала замуж выдал – а что, других не было?! Хоть малость бы ей оставил – нелюбимого пусть, но бравого-импозантного, этакого вояку а-ля Милорадович.
Пушкин. (Робко). Я хотел…
Человек. Как лучше хотел, знаем. А суеверной до дури зачем ее выставил?.. Было?
Пушкин. Так все они…
Человек. А в дом уехавшего Онегина как потерявшая разум она таскалась, чуть ли не портки его забытые нюхала. Плохо, брат.
Ваня, Иуда наперебой:
Ваня. Но сколько крылатых фраз!
Иуда. Природа везде описана замечательно.
Человек. (С иронией). Галки на крестах особенно. Иль вот: «Едва ль найти на всю Россию три пары стройных женских ног». Совра-ал, Шура. Дурного много, но только не в этом.
Ваня. «Мы все глядим в Наполеоны»… или: «Почитаем всех нулями, а единицами себя».
Человек. Добавь: «Нас всех учили понемногу чему-нибудь и как-нибудь» – это публике особенно нравится. Ха, а еще лучше: «Без грамматической ошибки я русской речи не люблю». Ведь тоже оттуда?
Пушкин. (Смущенно, и делая вид, что занят размешиванием сахара в стакане). М-м, вольность веселого настроенья… шутка…
Человек. Ты пошутил, а они всерьез взяли, вот умора!
Ваня. Князь, в этом Александр Сергеевич не виноват.
Человек. Я тоже шучу, Ваня. В мире этом без шутки… действительно, можно повеситься.
Пушкин. Нет-нет, господа, князь важное говорит, я не глядел сам под этим углом. «За пятки покусал»… значит, до них самих и опустился.
Ваня. А учитель наш говорил: «Татьяна – не женщина». (И к Пушкину). Что вы писали ее как собственную судьбу.
Пушкин вздрагивает, задумывается… встает… снова садится.
Пушкин. Умом-то не сознавал… а впрямь… чувства связывали нас неутешной судьбой… и что счастье – иллюзия некая… вот сейчас подумал – вредная, может быть даже, иллюзия. Я так внутри себя и видел Татьяну – с пустыми мечтаньями… прав ты, князь, – «за пятки покусал» – низко, где нет ничего… тьмы не вышло, оттого и свет Танин получился маленький.
Ваня. И про слова Белинского вспомнилось.
Пушкин. Знаю, со способностями молодой человек.
Ваня. Что Татьяна – жертва собственных превосходств.
Человек. Оп-ля, интересно как получается, Шура, если соединить: судьба твоя, стало быть, – жертва твоих превосходств.
Пушкин. (С досадой). Фу, как нескладно! Человек не может пострадать от сильных своих сторон.
Человек. Не должен… но может.
Звонит телефон, Ваня берет трубку.
Человек успевает произнести:
– Дурное – всегда сделать может.
Ваня говорит в трубку «да-да», кладет и сообщает:
– Я за новым постельным бельем отлучусь. Минут на десять.
Как только он скрывается, Человек встает:
Седьмым чувством чую – тут в аптечном фонде у Ванечки этиловый спирт должен быть… О, вот и ключик (начинает отпирать большой настенный шкаф).
Иуда. Нехорошо, князь.
Человек. Это кто мне говорит про «нехорошо», вы не слышали, Александр Сергеевич?
Пушкин. (Смеется). Я тоже в некотором смущении.
Человек. (Взглянув внутрь). Ба-а, тут пузырь полный. И не мене, как литр (вынимает, ставит на стол). Мы по чуть-чуть – по две ложечки в чай. Ваше окончательное мнение, господа?
Пушкин. Полагаю, грех невелик.
Человек . (Начинает быстро хозяйствовать по готовке чая). А вот любопытная сценка вспомнилась по поводу греха.
Пушкин. Какая?
Человек. С черным козлом.
Пушкин. Для отпущенья грехов?
Человек. С ним. Представь себе, Шура… представь себе городскую площадь, посередине привязанного копытами к колышкам черного козла… вкруг него тройным кольцом очередь из евреев, а хвост ее уходит в глубину ближней улицы…
Пушкин. Постой, князь, я этакого количества евреев враз никогда не видел, и представить себе даже несколько опасаюсь…
Оба смеются.
