Ему стало дурно от нахлынувшего чувства стыда: просто кошмар, какие разговоры ей приходится с ним вести. И самое жуткое, что это абсолютно оправданные разговоры. Он вдруг увидел себя её глазами: какой он сейчас, наверное, жалкий, опустившийся, как те люди на улицах Сан-Франциско, от которых он брезгливо отворачивался, а теперь сам – точно такой же, с той лишь разницей, что ему повезло: у него есть друзья, которые не дадут ему замерзнуть в переходе метро. Этот город, из которого он так глупо сбежал за мнимой любовью подарил ему друзей, которых он не заслуживал.
Он кивнул. Он пообещал ей, что не будет пить.
Так началась новая страница. Лев часто представлял свою жизнь, как блокнот со стихами, из которого кто-то вырывает листы: Санкт-Петербург – первые шестнадцать страниц – вырываем; Сан-Франциско – вырываем; Лос-Анджелес, Риверсайд, Кастл-парк – вырываем. Вот что он хотел сделать по привычке со своими воспоминаниями об Америке: смять и выбросить. Но… Он уже делал так раньше и к чему это привело? Может быть, нужно по-другому научиться обращаться со своим прошлым?
Тогда он представил, как разглаживает смятые листы и бережно вклеивает на место. Потом переворачивает страницу.
Через несколько дней написала Катя. Она сказала, что Лев ужасно поступил и она не может определиться со своим новым отношением к нему, но она помнит Лёву, которым он был, и помнит, что никогда не считала этого Лёву опасным, и, если ему, Льву, нужно помочь вернуться к самому себе, она согласна быть рядом. Сообщение заканчивалось словами: «Тебе нужно привести свою жизнь в порядок, Лев».
Все ему говорили про порядок. Артур говорил: «Приведи себя в порядок» и это было про внешнее: начни гладить вещи, причесывайся по утрам, будь опрятным. Карина говорила: «Тебе нужен порядок» и это было про внутреннее: разложи всё по полочкам, разберись в себе, посмотри правде в глаза. И он старался, очень старался.
Все они обращались с ним, как с психом. Карина спрятала колюще-режущие предметы и выдавала только по просьбе и только в её присутствии – а Льву ещё никогда не доводилось резать хлеб с чьего-то разрешения. Артур, заходя в гости, вёл себя опасливо, будто в любой момент ожидал, что Лев взбесится и кинется, как хищный зверь. Катя звонила и вместо приветствия спрашивала: «Держишься?», и это означало: «Ты не пьёшь?».
Он держался. Карина ему помогала. Она сказала, что для того, чтобы навести порядок в голове, стоит начать с порядка вокруг себя. Эту житейскую мудрость она вычитала в женском журнале, но Лев нашёл её резонной.
Он создал порядок – сначала с помощью графика. Просыпался в семь утра и отправлялся на пробежку, потом принимал душ и готовил завтрак (обязательно какой-нибудь замороченный: больше времени на дело – меньше времени на дурацкие мысли). После завтрака шёл на работу – он устроился в местный тир на ту же должность, что и в Америке, и это решение было причиной конфликта между ним и друзьями: все они, как один, считали, что Льву нельзя работать с оружием. Он пообещал, что не будет стрелять ни в себя, ни в людей, и, в конце концов, после фразы: «Я больше ничего не умею», они сдались и перестали спорить насчёт его работы.
Вечером, возвращаясь, он читал библиотеку Карининой мамы: тома Достоевского, Толстого, Дюма – всё по порядку (он решил, что во всём должен быть порядок, даже в мелочах). Прочитал «Мастера и Маргариту», легкомысленно упущенных в школе, ему понравилось, и он прочитал их ещё раз по второму кругу. Бывали дни, когда читать становилось тяжело, в голове скакали нехорошие мысли: про папу, про Юру, про Якова, про всё, что он сделал другим, про всё, что другие сделали ему, и хотелось забыть, перестать думать, и горло стискивала жажда – пить, пить, пить. Тогда он закрывал книгу и начинал убираться, даже если было чисто – он убирал по чистому, вытирал несуществующую пыль, перекладывал вещи с места на место – такая монотонная работа позволяла отключить голову.
Он отдал свои старые вещи – те, что теперь напоминали об Америке – на благотворительность и купил новые: несколько белых рубашек, две черных, классические брюки, туфли. Когда он с гордостью продемонстрировал Карине пять белых рубашек, она, округлив глаза, заявила: - Они же все одинаковые!
Лев оскорбился: это было не так. У них были разные пуговицы, разные воротники, разные манжеты, одни были более приталенные, другие – менее, третьи – не приталенные вообще. Тогда она спросила:
- А почему ты хочешь одеваться именно так?
Лев, вздохнув, честно ответил почему.
Классика – это дисциплина. Если ты решаешь выглядеть подобным образом, ты больше не можешь позволить себе лентяйничать: нельзя скомкать белую рубашку и засунуть её в шкаф. Толстовку можно, футболку можно, а рубашку – нет. Если ты так сделаешь – на утро придётся её гладить. И брюки придётся гладить. А туфли – ежедневно начищать. Если что-то и приближает тебя к порядку в его чистом виде, то это – классика.
Карина, выслушав его, спросила:
- А нормальные вещи у тебя остались?
