Как она ошиблась во мне. Как переоценила мою способность любить! Я — тихая серебристая рыба, плавающая в океане своей души. Мне по сути так мало надо: только комфорт, только покой, только мои скромные рисунки и яркие декорации к чужим спектаклям.
К чужим? Сестра была самым близким мне человеком. Единственным, кто делал мое холодное детство все-таки счастливым.
Вот, что я могу обещать тебе, Анна, прости, — только декорации к спектаклю твоей жизни. Я опубликую твой дневник, сделав к нему рисунки. И не больше. Нет, это не означает, что я не любила тебя. Я любила тебя в детстве и помнила всегда. Я люблю тебя и сейчас. Я понимаю, что ты, наверное, жила страстно и романтично… А я — точно в раковине улитка — скрываюсь в своем замкнутом, узорчатом мире. Но стать твоей тенью — нет. Твое желание видеть меня такой, выскажи ты мне его раньше, вызвало бы во мне бурю возмущения, а сейчас ты смогла достичь лишь одного — придать моей скорби о тебе отравляющий привкус вины.
Я снова подошла к журнальному столику, взяла тетрадки. Буду читать в гостинице. А сейчас спрошу у соседа, как попал к нему конверт с письмами…
Вместо печали я чувствовала легкое раздражение: сестра зачем-то расставила сети на мою свободу, а я хочу оставаться самой собой!
Надо идти.
В квартиру мне придется наведаться еще не раз. И вообще нужно что-то с ней делать? Продавать? Конечно, хоть здесь жилье стоит дешевле, чем в столице, я все равно смогу получить неплохую сумму. Но даже такая перспектива сейчас не радовала меня. Не всем дано принадлежать к трезвым и расчетливым людям, принимающим смерть близких как способ личного обогащения. Вот и мой Максим все-таки не такой, ведь другой на его месте обрадовался бы, что его невеста (скажем так!) станет хоть немного обеспеченней. Но к тому же меня ждут, говоря языком гадальных карт, большие хлопоты: иногда квартиры продаются и никак не могут найти своего покупателя полгода и дольше…
Ну, сестра, спасибо тебе, конечно, но, знаешь, лучше бы ты, пережив свой кризис (а что кроме тяжелого душевного кризиса могло тебя подтолкнуть к такому страшному решению?) жила бы спокойно. И еще замуж бы вышла, ребятишек нарожала! Дура ты, дура, честное слово.
Я закрыла дверь, и слезы полились из моих глаз. Идиотка ты, сестра, бедная моя, несчастная, любимая…
Вытерев платком лицо, я позвонила в дверь к Василию Поликарповича.
Квартира молчала. Но через минуту мне послышался какой-то шорох. Выходит, старик не солгал: он и в самом деле там не один.
Внезапно я увидела, что рядом со мной стоит какой-то мужчина лет пятидесяти: задумавшись, я не услышала его шагов по лестнице…
— К Василию Поликарпычу?
Я кивнула, мельком глянув на незнакомца: коротко стриженый и моложавый, он был слегка нетрезв. — Да, но у него… Он не один и… ну в общем не открывает. — Я отвернулась, намереваясь уйти.
— Врет старик, — засмеялся мужчина, — и-зо-бра-жает. Кино, одним словом. А вы — сестра?
Он не уточнил — чья сестра, и мне стало ясно, что это — частый гость старого соседа.
— Сестра.
— Постойте. Хочу вам кое-что сказать! — Мужчина вдруг со всей силы застучал кулаком в дверь Василию Поликарповичу. — Открывайте! Это я! — Заорал он.
— Мне все-таки нужно идти, извините, — я попыталась продвинуться к лестнице. Но дверь внезапно приоткрылась. Василий Поликарпович высунул из темноты квартиры желтое лицо, И, видимо, чувствуя передо мной сильную неловкость и оттого стараясь на меня не смотреть, быстро — быстро заговорил, как бы оправдываясь: «Да я задремал, задремал, не кричи, Иван!»
— Полчаса барабаню! И в придачу с молодой дамой!
— Пройдите. — старик, поборов смущение, неопределенно махнул сморщенной рукой. Но я решила сделать ему приятное.
— Я знаю, что вы не один, Василий Поликарпович, да и тороплюсь. Скажите только, кто передал вам для меня письмо сестры.
Я не стала уточнять, что обнаружила в конверте еще и загадочное любовное послание…
— Да Владимир Иванович и передал, — сказал старик, отчего-то пожав плечами, будто сожалеет о моей непонятливости. — Объяснил, что она написала вам да не отправила. Э-эх, — тяжело, но, как мне показалось, не совсем искренне вздохнул он, — кто знал, кто знал… — Взгляд его затуманился, скользнул вниз и, вспыхнув, задержался на коричневой дорожной сумке в руках протиснувшегося в дверь Ивана: в сумке что-то звякнуло. Понятно, догадалась я, там — выпивка.
— А я вам вот что скажу, уважаемая сестра, — сказал Иван уже из прихожей старика. — Если вы захотите узнать мое мнение о происшедшем, а я подполковник милиции в отставке, между прочим, эксперт-криминалист, новая власть нас всех подсокращала, выбросила, как мусор, вот и маемся теперь, но квалификации не утратили, так вот, если мое мнение вас заинтересует, придите к Василию Поликарповичу специально, а он даст мне знать, встретимся и поговорим, раз вы сейчас торопитесь. А то пройдите. У него никого нет. Он один, как перст.
— Ну что ты такое мелешь, Иван! — чуть не до слез расстроился Василий Поликарпович.
— Ну ладно, ладно, — миролюбиво проворчал гость, — прячешь в шкафу…