Никому не нужна ты, Анна, тут же подумал радостно. Идиоты. Если бы они только знали, ч е м ты владеешь, ч е м скоро буду владеть я, если бы они только могли предположить, ч т о мы с тобой создали нашей страстью. Конечно э т о должно достаться мне.
— Анна, золотая моя, прошептал он, наклоняясь к ее плечу. Он встал на колени перед креслом, обнял ее худые бедра…
— Володя, а мы станем мужем и женой? — Вдруг спросила она, робко на него глядя. — Когда-то ведь ты говорил — вот, подниму детей и тогда мы с тобой родим дочь.
— Золотко мое, прости, но у меня уже есть дочь, — прошептал он, — и Ольга родила без мужа, слабенького такого парнишку, нужно помогать. Какие уж нам с тобой дети.
Она не закричала, не вскочила с кресла — она побледнела так, что белая стена, когда он перевел на стену взгляд, показалась ему красной. Он понял: она убита. Ее больше ничего не ждет. Она не сможет петь. Не сможет смеяться. Не сможет спокойно и радостно болтать по телефону. Не сможет свободно смотреть вокруг.
— Лучше умереть, — крикнула она.
— Может быть, — прошептал он, — может быть… — Она глянула на него одним из своих странных нездешних взглядов и стала, как-то криво, точно Лера, покойная подруга Марты, вставать с кресла…
— Прости меня, сказал он, поднимаясь с колен. Я пошел.
— Уходишь?!
— Увидимся т а м, — глухо сорвалось с губ.
Он пересек комнату, потом небольшой коридор. Если я вернусь, она выживет, стукнуло в мозгу. И я н е п о л у ч у. А я только ради этого страдал. Она принесла мне одни мучения. Она разрушила мою семью. Он уже спускался по лестнице. Навстречу попался прихрамывающий сосед. Он был нетрезв: сотенная ненадолго задержалась в его руках.
— Как там Анна Витальевна? — приостановился он и заговорил так, будто они с Филипповым сегодня еще не виделись. — Еще дома А говорила, что собирается уехать в дом отдыха.
— Сегодня уезжает, — выдавил Филиппов через силу — и заторопился вниз. Теперь страшно потянуло за его мозговую ось ухмыляющееся «еще».
Она мучила меня своими изменами и увлечениями, она отравила мне отношения с шефом, она унизительно жалела меня!
Он шел по проспекту, серому мрачному проспекту, по которому ходил, наверное, тысячи раз. Сновали пешеходы, куда-то мчались машины. Мерзкие морды, сытые и голодные, но все мерзкие, мерзкие, мерзкие… Насколько выше, прекраснее, чище вас всех моя Анна! Пусть не станет тебя, но то, что мы создали нашей с тобой любовью — будет м о е, в о м не!!! Я стал тобой, Анна, я — это ты.
Господи, точно целую вечность я бегу по этому хмуровзорому проспекту! Я чувствую такое горькое отчаянье! Такую муку! Лучше бы покончить с этим бесконечным бегом раз и навсегда.
Филиппов помчался, не разбирая дороги. Сейчас! Желтая, желтая труба.
Где мой шарф? Красный! Вот он!
Филиппов упал на скамейку и с силой затянул на себе свой бледно-серый шарф.
Стало так больно в груди. И тяжело дышать. Золотые искры вспорхнули над ним, он подпрыгнул, как зверь, норовя схватить сверкающее, порхающее, летящее золото.
Нежное женское лицо склонилось над ним:
— Вам плохо?
Он открыл глаза: в дверях палаты маячил Сурен Арсеньевич, а возле кровати стояла молодая и очень симпатичная медсестра.
— Вам очень плохо? — Переспросила она участливо.
— Плохо? — Он попытался привстать. И все вспомнил. Он вспомнил, как он, будучи не Филипповым, а Кавелиной Анной …
И Красный Лев, распавшись на миллионы крохотных сверкающих золотых искр, рванулся из нее на волю. Малиновый звон на заре… Поет? Кто? Старая, старая песня.
Умчался на волю. Не — ее — т. Филиппов все-таки привстал на постели. Не може — е — е т быть! К т о — т о оказался с ней р я д о м, кто-то успел до меня, я чувствую, кто-то успел до меня, кто-то завладел м о — о— о — и м! — он завыл. Позвали срочно Сурена.
— Лихорадит его, — сказала молодая медсестра, трогая лоб беснующегося Филиппова. — Да у него по-моему за сорок!
— Я найду, я найду, я убью, он отдаст мне золото, оно мое, мое! — Кричал и метался в белых простынях Филиппов.
— Надо его фиксировать, — решил Сурен Артемьевич, — а то чего бы… ну и…. понятно.
Сурен часто говорил междометиями и обрывками фраз. Но все в больнице давно научились его понимать.
— Ну прям как в кине, — проскрипела сердитая старая санитарка, та самая, что когда — то делала уколы Ирме Оттовне, а теперь помогала привязать руки и ноги Филиппова к железным спинкам кровати, — как ее там, вчерась глядела, а «Золотая лихорадка»!..
Дня через три, когда Филиппов пришел в себя и даже почитывал местную газетенку, явился тесть.
Он закрыл дверь в палату, взял табурет, подсел к кровати.
— Вот что Володя, — заговорил задумчиво и сочувственно, — Кавелиной Анны больше нет. Это случилось в понедельник. Ты был у нее за несколько минут до ее гибели… Тебя видели. Свидетели есть. Но это ерунда. Главное, Карачаров утверждает, что она вела подробный дневник. Очень подробный. Он уверен, что дневник ее ценен. И намеревается найти дневник и опубликовать. Ты понимаешь чем это грозит?! Марта…
— Понимаю, — прошептал Филиппов.