Я вошла в свой старый двор и постояла у облупленного фонтана. Если бы сейчас вдруг из него вырвался весенний салют воды, я бы решила, что это — счастливый знак для меня и Максима. Ведь любовь это фонтан или водопад, или июльский ливень… Но чуда не произошло: фонтан был мертв, еще во времена моего детства, он отслужил, видимо, свой срок… А кроме того сейчас март — кто включает фонтаны весной? Неужели и мой Максим, как этот старый фонтан, из отверстий которого могут вытекать только ржавые капли влаги, случайно, благодаря дождю, попавшие в его износившиеся трубы? Неужели первая любовь, о которой он мне сказал как-то мельком, опустошила его душу, иссушила ее подземные воды и у него больше нет сил и смелости любить? Не отпускает ли нам природа каждому лишь определенный запас любви? И можно ли пробудить к жизни того, кто уже свой запас истратил? Того, кто по сути, мертв? Нет, мне хочется верить, есть рецепт, способный опять заполнить прозрачный сосуд его души: это мертвая вода забвения прошлого — и прошлых чувств, и лиц, и своей боли, и живая вода моей любви— я вернусь, поцелую своего мертвого Финиста, и он проснется, проснется, да, да, да! Впрочем, расставание и расстояние так обострили мое чувство к Максиму, что я, как фантаст, нагромождаю на печальные пески разлуки гигантские замки каких-то вымышленных построений … Фонтан… Причем тут фонтан? Или цифры номера машины, на которой уехал случайный знакомый?… Хватит витать в облаках. Максим — обыкновенный человек, не наделенный особой способностью любить. Покой, семья, хороший богатый дом, — вот, что нужно ему. И это хорошо Вот они — умирающие от любви герои романов и фильмов, и моя бедная сестра, попавшая во власть гения чужого воображения. Я в тот миг даже не подозревала, как близко в своих размышлениях подошла к той правде о ее жизни и смерти, найти которую теперь стало смыслом не только моего приезда сюда, но и смыслом вообще Я чувствовала, что тайна ее любви и гибели откроет мне какое-то новое и, может быть, единственно правильное для меня, понимание жизни, возможно, и в себе я обнаружу что-то такое, о чем раньше и не подозревала!
Так мысленно рассуждая, я вошла в подъезд, поднялась по лестнице и позвонила в дверь Василию Поликарповича. Раздались его неровные шаги, он тут же открыл и, увидев меня, совсем, как мне показалось, не удивился.
— Я не вовремя?
— Проходите, проходите. Вы удачно ко мне забежали, с минуты на минуту будет у меня Иван. Он просто жаждет с вами поговорить.
Я вошла, села в кресло, одна ручка которого постоянно соскакивала и, если сидящий не успевал ее ловко подхватить, падала со стуком на пол. Вообще, точно у Собакевича, мебель у Василия Поликарповича, столь же выразительно его самого отражала: несколько стульев, стоящих как попало по всей комнате, где он принимал гостей, вообще едва ли могли уже стульями называться — у двух не было ножек и они были втиснуты между сервантом и стеной, один на другой, еще два не имели спинок, а один имел и четыре ножки и спинку, но был связан веревкой. Лишь два стула, стоящих у стола, были целы… Шкаф тоже прихрамывал: вместо одной ножки под него была подложена какая-то металлическая штуковина В серванте отсутствовало одно стекло. Шторы, когда-то, видимо, дорогие и даже изысканные по ткани и рисунку, сейчас были так грязны, что об их былой изысканности я могла догадаться лишь благодаря своей профессии художника-декоратора. Однако в серванте виднелась серебряная посуда и коньяк Василий Поликарпович пил из красивых старинных серебряных рюмок Он сразу поставил на стол початую бутылку, обставив потребность свою весьма прилично: «Я — рюмочку коньяка с вашего позволения, а вы можете с кофе. А желаете — просто кофе». Выпив, он хитро посмотрел на меня и пошутил: «Засеките время. Стоит мне поставить на стол алкоголь, через семь минут и тридцать две секунды заявляется Иван».
Я, конечно, от коньяка отказалась. К алкоголю и курению я вообще отношусь отрицательно.
— Обижаете, — сказал Василий Поликарпович, — а вот сестра ваша никогда не брезговала посидеть, выпить рюмку и послушать бред старого соседа! — Он помолчал. — И вообще, она была не такая, как все… Помните, кажется у Грина есть рассказ про… запамятовал имя… Вспомнил! Про Ассоль. — Он произнес имя девушки, сделав ударение на первом слоге. — Вот это и была ваша сестра. Я всегда знал, что замуж она не выйдет…
— Но у нее был короткий брак с художником, — вставила я.
— Ерунда! — Старик даже рассердился. — Так! Игрушки! Они и расписаны не были.
Это, кстати, было ново для меня и особенно меня удивило, что узнала я такую подробность не от сестры, а от ее чудаковатого соседа.