— Я очень соскучился по ее лепетанью. Она, конечно, пока меня не было, тоже скучала. — Какая-то фальшь скрывалась за теплыми словами Дубровина о сестре. Я уже понимала, что, подчинившись чему-то, пока мне непонятному и совершенно неопределимому, неосторожно попала в оставленную сестрой тень ее отношений с Дубровиным, но его неискренность, которую я чувствовала всей кожей, вызывала во мне что-то похожее на легкое отвращение. И, когда мы с ним стали почти неразлучны, струйки отвращения иногда, точно ящерки, вытекали из крохотных, но все же существующих, щелей между мной и лицом моей сестры, все плотнее натягивающимся на мои черты — словно в чем-то повторяющая мои черты, но все-таки чужая маска. Впрочем, наверное, все произошло раньше, и встреча с княгиней Хованской, еще более потусторонней, чем моя сестра, ибо все подлинные князья Хованские не смогли переступить рубеж девятнадцатого века, как раз и обозначила символически полную, хотя даже мной не до конца осознаваемую, капитуляцию моего «Я» — неглупого, сомодостаточного и жизнерадостно-уравновешенного.
А в тот вечер с Дубровиным случилось вот что: он, как ловкий циркач, достал из сумки пачку сигарет — и я, никогда не курившая, з а к у р и л а! Казалось бы, что особенного — миллионы молодых женщин иногда, выпив бокал неплохого вина или чашку кофе, пробуют и легкую сигарету. Но то — в обычных ситуациях. А для меня та, первая сигарета с Дубровиным, оказалась грозным сигналом, что эта женщина, сидящая в чужой мне позе: положив ногу на ногу в кресле с тонкой длинной сигаретой в руке, — не я, а д р у г а я, и мое «Я» уже грозит полностью исчезнуть: и не только лицо — под все больше приникающим к нему лицом Анны, но и даже тело, которое сжалось, спряталось вдруг под телом сестры, генетически родным, но все-таки и чужим, надетым на меня, точно скафандр.
Пойманная жесткой сетью птицелова, веселая птица, затрепыхалась, забилась…
И вот прошло несколько дней. Пытаясь хоть что-то понять и решить, что же делать дальше, я наблюдала из окна гостиницы долгие облака и думала, что из ловушек, расставленных Дубровиным, я могу свободно вырваться! Точнее, могла бы, если бы… Что? Если бы не ж е л а н и е Анны. Желание чего? Я ощутила ее боль и ее тоску. Неужели причина только в ее, оставленных здесь, чувствах? Или ключ к пониманию того, что происходило со мной сейчас, в чем-то другом, еще более странном, необъяснимом и еще более важном? В конце концов, я могу прямо сейчас встать, одеться, поехать в аэропорт, купить билет на любой самолет и улететь домой. Могу?
Я быстро вскочила и набрала номер справочной Аэрофлота. К моему удивлению, я дозвонилась тут же. Но — напрасно. В связи с метеоусловиями, ответили мне, все рейсы отменены.
Я положила трубку телефона.
Метеоусловия? Какие? Метель? Буря?
За окном мертво белели неподвижные облака.
Значит, не могу.
И снова вечер за вечером интересная, бледная женщина сидела в кресле Дубровина и курила… И снова говорила о Максиме… Описала его (и Дубровин поморщился), лестно охарактеризовала его (и Дубровин чему-то затаенно улыбнулся), призналась в любви (и Дубровин поднял брови), и объяснила, что любовь с Максимом взаимна. И Дубровин налил в бокалы вина. Что было дальше? Дальше было так: они с Дубровиным поцеловались.
И я догадалась, а точнее почувствовала, что у моей сестры, как говорится, был с ним секс: почему-то она не ограничилась только интимными беседами со своим маленьким духовником. Не его ли она любила, захваченная романтической страстью к другому?
Анна, — выдохнул его рот и слова показались мне написанными на воздухе комнаты, а совсем не высказанными вслух, — ты жива, это ты, зачем ты обманываешь меня и называешь себя другим именем! Анна! — Его профиль дятла ткнулся в мое ледяное плечо.
Он полусумасшедший, со страхом подумала я. В этом городе все — или призраки, как Хованская, или сумасшедшие, как Дубровин, или алкоголики, как Иван. Этого города не существует на карте, он существует в иной реальности. Нет, пока не поздно — бежать! Нелетная погода не может длиться… сколько?!
— Анна, — снова прошептал Дубровин.
И, хотя между мной и Анной оставалось спасительное для меня психическое и физическое пространство, потому что сестра не хотела моей гибели, м о е личное время вдруг точно застыло, как вытянутые белые облака.
Я снова смотрела на них из окна гостиничного номера. Ни малейшего движения не было в их снежных перьях.
Покупательница квартиры так вечером и не позвонила, а утром я уже стояла у авиакассы и покупала билет домой.
36
«6 августа
Я рассказала все Сереже. Но не маме же? Не тетке — старой деве? Тетушку я все-таки люблю, и не смогла бы огорчить. Сережка все выслушал, а теперь звонит мне каждый вечер после одиннадцати. и читает отрывки из «Эммануэли». И все спрашивает «Ну, на тебя действует?»