Сначала я не могла увидеть, что за предмет или человек вызывают у Дубровина такое эмоциональное многообразие (мне-то он вообще казался роботообразным, если признаться), но внезапно людской поток распался на какие-то броуновские группы и группки, и, недалеко от нас, в центре зала, моим взглядом был обнаружен человек: невысокий и плотный, в черной куртке и джинсах, впечатанных в его достаточно мощные ноги, с некрупной черноволосой головой и усами, под которыми виднелись твердые коричневые губы. Зажав портфель между ног, он читал газету. Сначала мне показалось, что ни в нем, ни в его наружности соответственно, нет ничего выдающегося — так полукупчик-полуартист. Но когда он поднял веки, внешность его мгновенно преобразилась. Как точно описать его глаза? Можно использовать уже набившие оскомину определения и назвать их «магнетическими», «сверкающими», «горящими», — и все эти слова ничего не объяснят. Ну, возможно, лишь какую-то незначительную часть производимого его взглядом впечатления. Когда он оторвался от газеты и посмотрел вокруг, как-то сразу стало ясно, что его оплывшее тело — лишь временная и почти случайная обитель его истерзанной, но все еще страстной души. Более того, весь его облик — то ли турка-торговца кофейными зернами, то ли еврея-аптекаря, живущего в крохотном венгерском городке, не более как тонкая ирония природы, а душа его, задыхаясь в этом чуть-чуть гротескном вневременном облике, служит чему-то тайному — о чем, возможно, не ведает и его сознание. Но тут же мне подумалось, что аптекарь и торговец кофе возникли в моем воображении неслучайно: этот человек был чем-то отравлен… душевно болен, как наркоман, не будучи, разумеется, наркоманом в привычном смысле. Он не походил и на алкоголика, хотя можно было предположить в нем склонность к вычурным монологам, произносимым в подпитии. Спрятав свои глаза под матовыми стеклами очков, этот человек затерялся бы в любой толпе любого аэропорта мира. Но я видела его глаза, и, несмотря на смутность впечатления, причем впечатления скорее неприятного, не могла не признать, что этот человек обладает несомненной силой, может быть, уже иссякающей, но когда-то бурной и прочти неуправляемой, способной прорваться подобно вулканической лаве.
— Вот он, — сказал Дубровин, — смотри.
— Кто? — Намеренно спросила я, хотя сразу поняла, что незнакомец, стоящий в центре зала ожидания, конечно, Филиппов.
— Герой-любовник. Владимир Иванович Филиппов.
Мне не понравился фиглярский тон Дубровина, не понравился зигзаг зависти, пересекший его лицо. Но я промолчала.
— Познакомить?
— Нет.
— Впрочем, я не смогу: у нас нет непосредственности в отношениях… — И я, и Дубровин продолжали смотреть на Филиппова, и он, почувствовав это, равнодушно глянул в нашу сторону.
— Не узнает, — прошептал Дубровин, краснея. — Или делает вид.
И в этот миг Филиппов точно покачнулся — и сквозь меня прошел его взгляд, молниеносно нанизав всю меня — и мою душу, и мое сердце, и мой ум, и даже мои легкие, потому что у меня перехватило дыхание, на свою раскаленную нить и замкнув ее вспышками своих зрачков. Но чья-то обширная спина спасла меня, закрыв собой Филиппова. И когда спина передвинулась в сторону стойки, за которой регистрировали билеты на очередной рейс, на том месте, где только что стоял Филиппов, высилась лишь гора дорожных чемоданов, ждущая своего Магомета…
— Поехали, сказал Дубровин, — тебе надо поспать.
— Поспать? Зачем!? У меня ведь сегодня самолет.
— Ты сможешь улететь только завтра вечером — диспетчеры бастуют.
— Но идет же регистрация билетов, — удивилась я.
— Зарегистрируют, а рейс отложат. Я уже все узнал. А, кроме того, ты ведь и планировала прилететь все-таки не на один, а на два дня, если найдется покупатель на твою квартиру. — Он потер рукой лоб и потянул меня за рукав. — Поехали!
— Ты хочешь сказать, что нашелся покупатель, — сказала я, когда машина вырулила за пределы аэропорта и помчалась по шоссе.
— Я хочу сказать, что нашелся, — он кивнул. — Может быть.
— Когда же ты о нем узнал?
— Пока ты отсутствовала, немало воды утекло, — произнес он каким-то не своим голосом. — Василий Поликарпович пропал. Покупатель привалил. И гостиницу внезапно закрыли на ремонт. Придется тебе побыть два дня у меня.
— А что, в этом городе нет других гостиниц?! — рассердилась я. — Сейчас ведь с местами нет проблем, не так ли?
— Так, — вяло согласился он, а машину резко тряхнуло.
— И вообще, Дубровин, прекращай меня мистифицировать, — прибавила я, открывая свою сумочку и доставая оттуда сигарету.
Дубровин вынул круглую зажигалку — и я закурила.
— Ты ведешь себя так, будто меня и в самом деле долго не было. И вообще, почему ты не уехал из аэропорта, когда я села в самолет? У тебя что, интуиция такая мощная? Или сразу объявили, что мы не полетим?
Черт побери, я же не курю, сказал мой голос, но прозвучал он словно не из глубины моего «Я», а откуда-то толи сверху, толи сбоку.
А я курю.
40