Впрочем, порой и часто, изменения восприятия — это подсказки интуиции или ясновиденья. Например, встречаю я, когда еду на работу, случайного мужчину, который мне вдруг напомнил соседа-пьяницу, переехавшего из нашего района куда-то на окраину, одновременно, пока я зачем-то на этого незнакомого мужика смотрю, где-то на самом краешке моего сознания маячит профиль Филиппова… И вот, вечером, вдруг он вваливается ко мне такой пьяный, что я просто поражена. И падает, как последний алкоголик, — то есть именно такой, как уехавший сосед — на диван и тут же засыпает, храпя и пуская слюну. Брр. А утром сообщает мне, что оформил документы на переезд в городок… То есть утром, еще до работы, моя душа у ж е знала, что произойдет вечером, и попыталась мне это показать, наверное, чтобы предупредить, поскольку я боюсь пьяных, но рациональное сознание блокировало информацию и знание о будущем прорывалось к сознанию через «блоки», точно свет прожектора сквозь толщу воды.
…Итак, таксисты стояли и тихо переговаривались. У самого старого из них, усатого и седого, Филиппов купил бутылку водки и — и все водители тут же повернули головы, смотря ему вслед, провожая ночного покупателя какими-то негромкими репликами.
Он шел ко мне быстрым и одновременно неторопливым шагом, и мои светлые джинсы, которые я надела второпях, сначала притянули его черный и яркий взгляд, а потом и взгляды всех, вдруг замолкнувших, водителей. И опять мне показалось, что происходящее — только фрагмент итальянского черно-белого фильма. Но потом вдруг невдалеке прогудели поезда, неясный гул покатился из открытых дверей вокзала, вздрогнул сухой лист под ботинком Филиппова… И я вернулась в Россию. В русский фильм и в русский снег.
Снег пошел утром; огромные его хлопья падали, почти не кружась, под прямым углом к еще незамерзшей земле, и, когда я возвращалась утром домой, и черные спины таксистов, и влажная величественная синева ночи, и лихорадочные вокзальные огни, все показалось мне далеким, как Сицилия, в которую я вряд ли когда-нибудь в этой жизни попаду, и даже не потому, что пока у меня нет денег на путешествия, но из-за сильнейшего желания сохранить в своей душе нетронутыми о б р а з ы далеких стран и чужих городов, существовавшие задолго до того, как эти города и страны возникли. Как-то я сказала Филиппову, что лет с четырнадцати вдруг стала чувствовать ностальгию по России. Она особенно остро проявлялась осенью, в конце сентября — начале октября, когда я шла в школу, а позднее — ехала в университет. Иногда я даже видела туманные очертания н а с т о я щ е й России, н а с т о я щ е го нашего города…
Снег шел и шел. Была суббота. Можно было лечь на диван, укрыться клетчатым пледом и что-нибудь солгав тете Саше, хлопочущей в кухне, просто поспать.
Но только я задремала, позвонил Филиппов и охрипшим голосом сказал, что после сегодняшней ночи он сойдет с ума, если мы не встретимся сегодня же вечером еще раз. Жена его была в санатории, дети — у тестя.
— Приезжай ко мне, — попросил он. Но я отказалась.
— Я так и думал, что ты откажешься. Ладно, буду всех обзванивать, может быть у кого-нибудь будет пустая квартира!
Что было ночью?
Воробьев открыл нам дверь. Был он в подштанниках, но увидев меня, обомлел(я тоже встречала его пару раз в институте), извинился и поспешил одеться.
Он жил отдельно от семьи в квартире, напоминающей небольшую библиотеку. Говорят, до начала своей научной карьеры, он некоторое время проработал в деревине агрономом. Лохмы полуседых-полурыжих волос и кисти рук, покрытые густыми коричневыми волосами, делали его похожим на сказочного вурдалака. Что-то сегодня произойдет, подумала я с тревогой, но лицо мое, которое я сама видела отраженным в зеркале, втиснутом между книжных полок, было бледным и отрешенно-бесстрастным.
Потом я не отрываясь смотрела на Филиппова, который все время подливал Воробьеву и не переставая хвалил его научные статьи, называл гением, с пафосом обнимая его правой рукой и склоняя голову почти что на его мощные, наверное, тоже мохнатые, колени. Филиппов врал, и мне была неприятна его ложь. Удивительно, но сам он почти не пил, а, пригубив, быстро отставлял от себя рюмку.
Бутылка быстро опустела, Воробьев встал и произнес, прокашлявшись:
— Будьте, ребята, проще. Я вам постелю в кухне.
И точно — в кухне оказалась кушетка. Воробьев кинул на нее простыню и тоненькое одеяло. Сам же отправился спать.
Мы с Филипповым не ложились. Он курил, сидя возле стола, а я (он научил меня курить) на подоконнике, свесив ноги.
Мы молчали. Струйка лунного света стекала с окна на паркетные клеточки.
Вдруг заскрипела дверь, я вздрогнула. Вошел Воробьев, еще более взлохмаченный и сердитый.
— Я же вам сказал — будьте проще! — Рявкнул он и вышел. Через пять минут мы услыхали его могучий храп.
— Давай последуем его совету, — шепотом предложил Филиппов — и его дрожащая рука стала нащупывать петельку молнии на моих брюках. Все-таки небольшая толика алкоголя сделала его развязнее. — Ну, хотя бы просто полежим.