Правда, дневник все-таки он не перепрятал. Сначала боялся, что милиция тайно проверяет, выполняя просьбу того же Карачарова, к примеру, кто может появиться в квартире Анны уже без нее, а потом, когда у милиции интерес к этому делу потух — а кому сейчас нужно заниматься самоубийством какой-то одиночки, потерявшей даже работу? — Филиппов все-таки посетил квартирку, но ничего трогать не стал кроме альбомчика с фотографиями. Он достал его с книжных полок и внимательно просмотрел: для осуществления мысленного внушения ему необходимо было четко представлять лицо сестры Анны, так учил его когда-то один институтский психолог — гипнотизер, давно съехавший в Канаду. Кстати, он же и находил у Филиппова выдающиеся способности к этому сомнительному делу. Может, правда, лгал… да, нет, я могу, могу! Филиппов, обнаружив в альбоме фотографию сестры Анны, впился в нее взглядом. Правда, ей здесь лет пятнадцать… И не копия Анны. …Но чем он дольше вглядывался в лицо на снимке, тем более сильное сходство с покойной находил. Черты лица точно менялись …По его коже пробежал легкий холодок. Анна!
Он торопливо убрал фотографию обратно в альбом и положил его снова на книжную полку — поверх книг.
Да, нагнать на приезжую ужас! Панику!
Конечно, сестра Анны могла, не выдержав психологического напряжения, сойти с ума. И повторить конец Анны. Этого он тоже не исключал.
Однако, больше никогда ни с кем э т о не появится. Ставка больше чем жизнь, шептал он, бороздя подошвами кроссовок пожухлые листья лесных тропинок Академгородка. А главное в моем полубезумном плане — в е р а, что не сестра Анны приезжает в полузабытый город, а с а м а Анна возвращается сюда из небытия. Именно вера выстроит все события по законам моего желания.
Филиппов даже статейку опубликовал в одной из местных многотиражек — о людях, способных силою своей мысли пробивать каналы в будущем.
Они творят свое и чужое будущее энергией своего желания. Они определяют наши судьбы. И мы все — только материал для них, только пластилин для осуществления их замыслов. Они и с п о л ь з у ю т всех нас Так написал он в статейке, названной им «Туннель в грядущее». Это сверхлюди… Их мало. Но они есть. Это они придумывают войны, а мы воюем. Это они сочиняют для нас любовь, а мы потом умираем от любви.
И Анна была такой, думал он, втаптывая в тропинку уже почерневшие листья, она была сверхчеловеком, но не понимала этого. И зачем только ей все было давно? Для чего она пришла в наш мир? Неужели именно я сумел помешать ей выполнить ее предназначение? Или все-таки она и родилась для того, чтобы, встретив меня, трансмутировать заложенное в ней — заложенное случайно или нет, кто знает, — и передать мне то, что получили мы с ней испепелив самою себя на долгом огне великой страсти? Мне! Только мне!
Да, она была слишком чистой, чтобы осознать свою силу. Ей не нужна была власть над людьми… Она так… …просто играла, как дао.
Но то, что она отняла у меня я ей не прощу. Она отняла у меня покой и волю. Да, да, разве цепи, надетые на меня прамчуками, могут сравниться с тотальным захватом всего моего существа чувством к ней?!
Теперь последний шанс.
Иначе все, останется только обрушиться на дурнопахнущую свалку небытия.
Но кое-чему я научился за долгие годы, проведенные у твоих колен, Анна: я с а м буду творить события силой своего внушения! Ты ничего не успела узнать о себе, глупая! Ты даже не догадывалась, что можешь жить, как Крез — стоило бы тебе только захотеть!
В один из вечеров позвонил Прамчук.
— Выйди, Володя, надо поговорить.
Шифруется матерый шакал, усмехнулся. Но оделся и вышел. У подъезда стоял неновый, но еще весьма внушительный «Линкольн».
— Садись, покатаемся.
— С чего это вам, батя, вздумалось на ночь глядя на авто разъезжать?
К удивлению Филиппова, отношение тестя к нему после гибели Анны, резко потеплело. Может быть, ему нравится, что у нас появилась общая тайна? Или просто старик рад, что соперницы его дочери больше нет? В то, что Анатолий Николаевич может просто сочувствовать, не верилось.
Прамчук, как бывалый резидент из старых советских кинолент, въехал в лесочек, глянул по сторонам: никого — и остановил машину.
— Володя, я забрал записки Кавелиной, — повернувшись к Филиппову без всякого вступления, заговорил он. — Но, понимаешь, в них нет того, чего я опасался… Здесь, — Прамчук незаметно извлек откуда-то синюю тетрадку, — скорее ее научные мечтания.
— Именно они-то и интересовали. Конечно, Карачарова, — подал реплику Филиппов.
— Э, плохо ты, Володя, в людях разбираешься. Карачарову для сенсации нужны, конечно, ее инфантильные околонаучные фантазии, может, и занятные, спору нет, но он бы желал, чтобы они были густо приправлены клубничным соком! О ее романе болтал весь городок!..
— Да?! — Филиппов побледнел.
— Да, милый мой. И без ее любовной истории Карачарову не обойтись. А здесь, повторяю, ее нет. Может, она вела другой дневник?
— Не знаю, — солгал он.
— Забери! — Тесть сунул Филиппову голубую тетрадь. — Может для чего и сгодится.
Он завел «Линкольн», подвез Филиппова обратно, к его деревянному дому.
