Но когда вдруг в приемной появился Прамчук, ласково, как барс, разинул в улыбке рот, демонстрируя вполне приличные для его лет, только редковатые и желтоватые зубы, и поинтересовался, как идут дела, не видно ли, не слышно ли чего, Неля разом смекнула, на что Прамчук намекает и к чему проявляет особый интерес, ответила ему, разумеется, мило и вполне нейтрально, но для себя решила: пора действовать. Если не керосином, то чем-то еще более сомнительным стало припахивать от шефа и его прогулок.
Пора!
Через два дня, а именно в пятницу, сильно надушенная и более художественно, чем обычно, накрашенная, ворвалась она в конце рабочего дня в кабинет к Филиппову, уронила голову на полировку стола и запричитала-зарыдала-застонала: с мужем ой-ей-ей что, а некому душу излить, пожалей меня, бедную бабу, Владимир Иваныч, поехали, дернем коньячка и я тебе! то есть вам! вам! все, все расскажу, как на исповеди!
Он поколебался — но поехал. Образ сочувствующего и сопереживающего руководителя — тоже дело немаловажное. Этому его вкрадчиво научил тесть.
Правда, такси оплачивать не стал — как говорится, рука не поднялась и за кошельком не полез: твое дело, Неличка, так подумал и, выйдя из машины, о ее гладеньких рубликах тут же и позабыл.
Завезла она его в какой-то заводской район, на окраину, где на два дома, облупленных, барачного типа, приходилось по три фабричных трубы. Провела между длиннющими заборами, за которыми все дымилось и тихо, но упорно гудело, нашла крашеный желтым, обшарпанный барак. Возле подъезда торчали два чахлых деревца, их широкие листья были покрыты таких слоем пыли, что Филиппов даже удивился.
— Цемент что ли?
— Где?
Неля, охваченная стремлением к долгожданной цели, ни гибнущей природы, ни хищных оскалов заводских крыш, не замечала.
На втором этаже оказалась приличная дверь, а за ней, как ни странно, достаточно богатая квартира: с высокими потолками и мягкой, причем кожаной, мебелью, о которой сам Филиппов только еще мечтал.
Они расположились на широкой тахте. Нелька на журнальном столике моментально соорудила отличный ужин: в банках привезла она мясо, приготовленное с майонезом и острыми приправами, картофелем и сыром, (так сказать, для усиления его ощущений), а еще салаты и сливы. Достала из сумки коробку дорогих конфет, тортик собственного изготовления, а главное-тот самый коньячок, на который и подловила шефа, точно рыбку.
Все, к чему Неля так стремилась, произошло у них быстро и незаметно; едва она вскочила и побежала в ванную комнату, он медленно поднялся с тахты и под шум воды начал бродить по огромному пушистому паласу, застилающему всю комнату, с вялым любопытством разглядывая интерьер и пытаясь угадать, каким видом деятельности занимаются хозяева. У книжных полок он резко притормозил: с трех крупных фотографий, вставленных под стекло стеллажа, на него глядела сильно приукрашенная одеждой, косметикой и мастерством фотографа, Виктория — его недолгая любовница.
— Чья квартира?
Неля в махровом коротком халатике, раскрасневшаяся от коньяка, вошла и остановилась в дверях.
— Квартира? — Переспросила она, думая не о его вопросе, а о своей победе.
— Ну, у кого мы сейчас?
— У приятельницы моей приятельницы!
Она хохотнула, как злая ведьма из мультфильма, хотя, в общем-то отнюдь не была злой, скорее наоборот — отзывчивой и привязчивой, такой вот «просто хорошей бабой», как характеризовали ее многие сотрудники, которым за шоколадку и помаду она выбивала подписи, а порой и премии — и не только у Филиппова, но даже у секретарши Карачарова. И сейчас «просто хорошая баба» Нелька, дабы не спугнуть Филиппова раскрытием своего обмана, стала пить коньяк и рассказывать со слезой в голосе о прединфарктном состоянии мужа, а Филиппов сначала немного усомнившись в ее искренности — не театр ли? — тут же мысленно махнул рукой и, не вслушиваясь в ее всхлипыванья, стал размышлять о странности судьбы, дарующей ему такие совпадения: Анна взяла телефон Филиппова именно у Виктории (пусть не она сама, а ее подруга Елена), значит, теперь, г д е бы он, Филиппов, не был, с к е м бы не находился, везде, всюду с ним — она, АННА. И Филиппов, как спутник ее, вынужден теперь кружиться в тени ее орбиты: снимки Виктории — это лишь ироничная улыбка Анны. Только и всего. Логика собственных лирических рассуждений не сильно заботила Филиппова: женоподобная душа его именно так чувствовала, значит это и была истина. Истина души.
Теперь, когда Карачаров предложил мне, сразу после защиты докторской, возглавить институтский филиал, когда у меня будут свои деньги и свой штат, и я могу взять ее — уж найду способ как! — к себе, мы с ней станем неразлучны. Навсегда. И я тебе, Анна, дом так обставлю, что будешь ты ходить среди ковров и картин, как королева! И мебель получше этой приобрету, а где возьму денег, моя голубонька, ты и не догадаешься! Нюхом чую: ты сама будешь моей золотой жилой! Дурочка моя ненаглядная!
Неля, словно угадав, что он думает о молодой сотруднице, неожиданно, прямо в лоб, спросила о ней.
