Но где ты? Помнишь, ты обещал мне, что мы не расстанемся никогда? И страшная тоска овладела мной. Я лечу за тобой, Владимир! Я не могу быть без тебя! Ты дал мне слово, что никогда мы не расстанемся, что ты отправишься вслед за мной, куда бы я не уехала.
Я стала пытаться найти туннель, чтобы вернуться за тобой, Владимир, но он маячил впереди и тут же исчезал, едва я подлетала к нему (так вот откуда наши сны о полетах!). Вновь я устремлялась к нему, но сияющие клубы облаков закрывали его, а едва я подлетала к ним, таяли и, растворившись, оставляли вместо себя только ясную прозрачность безмолвия…
Измучившись от бесцельного поиска, я заснула. Наверное, я плакала во сне, потому что вдруг меня окликнул сочувственный голос моей сестры, — ей снилась я, — и она утешала меня и гладила по длинным волосам, а я рассказывала ей о Владимире, и опять плакала… — Помоги мне, сестра, — просила я ее, — верни мне Владимира! Я жду его и не могу дождаться! Выполни мою просьбу — и тогда твоя любовь будет счастливой.
— Да есть ли она? — Усомнилась сестра. — Ты все выдумала и жила в придуманном мире. Ты и сейчас летаешь в своем воображении, а на самом деле тебя уже нет. — И она, уткнувшись в свои ладони, залилась слезами.
— Послушай, что ты говоришь! — Рассердилась я. — Если я летаю в своем воображении, значит, мое воображение есть! А ты даже не можешь себя представить, насколько могущественная его власть: без представления нет воплощения. И я владею тайной в е л и к о г о п р е д с т а в л е н и я. Ты не понимаешь пока ничего, моя дорогая сестра.
— А как же те, без воображения, трезвые? А как же просто тупые, которые и вообразить себе ничего не могут кроме жареной утки? Их жизнь все равно полна событий — и никакого представления им и не требуется!?
Она засмеялась.
— Я отвечу тебе. Больше того, я сейчас приоткрою тебе кое-что из того, что узнала здесь: все те, кто лишен воображения, являются лишь инструментом, с помощью которого осуществляет себя чье-то представление. Их на самом деле не существует. И они — как глина — совершенно безвредны. Опасны те, кто наделен воображением, ибо придуманное обречено воплотиться. А если наделенные воображением, еще и обладают сильнейшей энергией, они становятся опасными не только для несуществующих, но и для всех, потому что их представление оказывается
— с и л ь н е е, поэтому их желания, к несчастью, порой низменные, реализуются… — Она грустно покачала головой. — Знаешь, сестра, мою смерть придумал Владимир. И вот… — Она обняла меня за плечи… — Но он обещал, что мы будем в м е с т е. Лети к нему, это моя последняя просьба, не откажи мне, выполни ее. Ты д о л ж н а встретиться с ним. Лети к нему и скажи, что я ж д у.
— Девушка, вы задремали. — Надо мной склонилась стюардесса, а салон был пуст. — Извините, но вам нужно покинуть самолет. Внезапные метеоизменения. Придется подождать в порту.
Я встала, ощущая в своем теле нездешнюю невесомость, медленно дошла до выхода и остановилась. Если я сейчас оглянусь, я увижу ее. И я оглянулась. Она стояла в проходе между креслами, бледная и спокойная. Красный шарф, закрывая шею, спускался на грудь. В ее взгляде была та уверенная, но вместе с тем тихая властность, которой невозможно не подчиниться. Я чувствовала, что между мной и ею пролегло сейчас не просто расстояние, равное половине ковровой дорожки, закрывающей проход авиасалона, но нечто нематериальное, через которое вряд ли можно пройти. Но я все-таки попыталась сделать шаг назад. Бесполезно. Моя нога сразу же провалилась в какой-то небесный холод, я посмотрела вниз: стопу уже скрывал вьющийся, как повилика, синевато-белый туман. Но тут же пламя страха охватило меня, я вырвала из небытия ногу — и, больше не оглядываясь, пошла к выходу.
Успокойся, шепнула она, и голос ее прошелестел прямо возле моего уха, мы отпустим тебя…
К трапу подкатил дребезжащий автобусик, я вскарабкалась в его совершенно пустой салон, и он дотащил меня до здания аэровокзала.
Я не удивилась, различив в прилипшей к дверному стеклу толпе, Дубровина. Мне теперь стало понятно, что и он — только исполнитель, воплощающий чужой замысел. И потому я обреченно помахала ему рукой.
— Ну вот! — Возликовал он. — А говорила, что прилетишь не раньше, чем через месяц! Все пассажиры давно прошли, а тебя нет и нет.
— Не знаешь, насколько отложили рейс? — Спросила я, отмахиваясь, как от навязчивой мухи, от его дурацкого ликования. — Имеет смысл ехать в город? Или посидим здесь?
Он глянул на меня ошарашено.
— Собственно говоря. — начал было говорить он. Но вдруг остановился и замолчал, привлеченный чем-то явно для него небезразличным, причем его лицо за одну минуту сменило несколько выражений: от ненавидящего до насмешливого — через притворно-равнодушное, заинтересованно-любопытствующее и печальное.
