– Ах ты, воровская харя! Накинуть бы! – передразнил ездок. Он вспомнил, что в кошельке у него гуляет ветер, пересыпая из угла в угол рубль с полтиной, и еще больше озлился. – Самому бы кто накинул.
– А не накинешь, так я не повезу, – не испугался мужик. – Тпру, лихоманка вас возьми!
Лошади встали. Кругом было чистое поле. Потемкин почувствовал, как холодом повело у него под сердцем. А если в ближайшем леске у ямщика ватага сообщников? Время неспокойное, на каждой дороге озоруют. Григорий взялся за рукоятку пистолета, торчавшую под тулупом из-за пояса.
Ямщик повернул к нему рябое бородатое лицо.
– Сброшу в поле. Добирайся, как знаешь.
– Я вот всажу тебе пулю в печенки, стервец, – пистолет уперся в бок сивого зипуна. – Езжай, кому сказано!
Мужик с досадой тронул вожжи.
– Ничего, и на вас управа найдется, – бубнил он. – Государь-то, слышь, недалече.
– Какой государь? – не понял Потемкин.
– Да известно какой. Петр Федорович.
«Осмелели, сволочи. Даже здесь, за сто верст от Самозванца. Что же там-то, на Волге?»
– Да ты, я чай, и крестишься с его именем? – зло поинтересовался ездок.
– Оно имя верное, – буркнул ямщик. – Надёжа значит есть.
– Ты белены объелся? Не знаешь, что император – покойник?
– Враки все! Вредная каверза Орловых да блудной бабы, царской жонки-изменницы. Она-то, слышь, из немецких сама. А они там мужиков меняют на день по пять раз. Потому вера у них такая. Вот те крест.
– Заткнись, умник, – буркнул седок. – У своей жены считай.
«Завалить бы его сейчас в снег да рожей об острый наст, чтобы знал, о ком болтает!» Потемкин болезненно поморщился.
– У нее их дюжина перебывала, – не унимался мужик. – Ей-богу, не вру!
Кровь ударила ездоку в лицо. Он потянул белый шарф и глотнул воздуха. Стыд-то какой, когда последний ямщик, когда провшивленная солдатня обсуждает ее хахалей, а обозные бабы равняют с собой!
Письмо Като давило ему на сердце.
– На ней креста нет, ведьмино племя…
– Что, собака? – захрипел Григорий, схватив сзади ямщика за шею. Он повалил его в сани и начал, как железными клещами, сжимать заросшее, колючее горло.
Лошади понесли. Мужик вырвался, кубарем слетел с саней и, хромая, побежал прочь по полю, на ходу посылая проклятья бешенному барину.
Кони встали. Злоба мало-помалу улеглась. Потемкин сидел, не шевелясь и глядя прямо перед собой. Пощады, люди, пощады! Сколько можно тыкать ему в лицо ее похождениями? Будто они знают, куда он едет.
Григорий засунул руку за пазуху, проверить, не выпало ли письмо. Нет, на месте. Черт его несет в столицу? На новые унижения?
Граф Никита Иванович Панин – очень веселый и ребячливый человек – имел одно презабавное обыкновение. Каждый понедельник в восьмом часу вечера он прокрадывался в холодную галерею первого этажа, ведшую от Кабинета Ее Величества к парадным сеням, и застывал там на часах в простенке между окнами. Пузатые китайские вазы служили ему укрытием. Мраморные нимфы стыдливо прикрывали от него ладошками свои прелести. Граф был выше этого. Согнувшись в три погибели, затаив дыхание и сняв башмаки, он караулил свою жертву.
В первый день седмицы один из статс-секретарей господин Козицкий задерживался позднее других, чтобы разобрать челобитные на высочайшее имя. Он был пуглив и нервен, методичность в работе помогала ему справиться с природной робостью. Однажды, наскочив на секретаря в плохо освещенной анфиладе, граф открыл его тайну: тот смертельно боялся темноты.
С тех пор каждый понедельник Панин поджидал Козицкого в засаде, заранее хихикая и предвкушая потеху. Длинные, французские часы времен регентства Филиппа Орлеанского били восемь. В дальнем конце галереи опасливо скрипела дверь. И под окутанные мраком своды вступал человечек с папками в руках. Он озирался по сторонам, втягивал голову в плечи, таращил подслеповатые совиные глазки. Ни одна свеча не горела в проклятом коридоре. С правой руки над Козицким нависали окна, как огромные черные полыньи, готовые поглотить самоубийцу. Он знал, что где-то здесь, всякий раз в другом месте, его подкарауливает неотвязный граф.
Вот уже пройдено полпути, вот уже три четверти. Не иначе враг за теми креслами, что выгораживают угол у камина. Еще пара шагов и будет лестница, на нижней площадке которой – желтый волшебный фонарь с прямыми стеклами. Он сияет ярко, как звезда. Только бы добраться… Ах, вот и кресла миновал благополучно. Неужели нет сегодня графа? Неужели подействовали уговоры господина Елагина, десять раз доносившего императрице о непристойных ребячествах ее первого вельможи?
Вот и дверь. Уф, пронесло. Козицкий берется за ручку, замок едет вниз, тонкая золотая полоска света разрастается из-под створки. И в этот миг сзади на него бросается нечто страшное, огромное, черное, бесформенно… С криком: «Бу-у-у-у!!!» или «Цап-царап!!!» – Никита Иванович хватает секретаря за фалды. Несчастный роняет папки, вопит дурным голосом, несется по лестнице прочь, теряя, как золушка, туфли, и, наконец, растягивается на нижних ступенях под самым фонарем.
