«Голубчик, голубчик, – говорил захлебываясь и со слезами смеха на глазах Григорович (Фету. –
– Не могу больше! у меня бронхит! – и громадными шагами начинает ходить вдоль трех комнат.
– Бронхит, – ворчит Толстой вослед, – бронхит – воображаемая болезнь. Бронхит это металл!
Конечно, у хозяина – Некрасова – душа замирает: он боится упустить и Тургенева, и Толстого, в котором чует капитальную опору “Современника”, и приходится лавировать… В предупреждение катастрофы подхожу к дивану и говорю:
– Голубчик, Толстой, не волнуйтесь! Вы не знаете, как он вас ценит и любит!
– Я не позволю, – говорит с раздувающимися ноздрями Толстой, – ничего делать мне назло! Это вот он нарочно теперь ходит взад и вперед мимо меня и виляет своими демократическими ляжками!»
В дальнейшем отношения между Толстым и Тургеневым испортились настолько, что дело едва не кончилось дуэлью.
Хроника этой несостоявшейся дуэли такова…
Двадцать пятого мая 1861 года Толстой приехал к Тургеневу в Спасское. Тургенев вслух читал в рукописи свой новый роман «Отцы и дети». Во время чтения Толстой демонстративно заснул.
На следующий день они отправились к Фету в имение Степановка. За утренним кофе Тургенев рассказал о своей внебрачной дочери Полине, живущей во Франции, в доме Виардо. О том, что потом случилось, пишет в воспоминаниях Фет:
«Тургенев сел по правую руку хозяйки, а Толстой по левую. Зная важность, которую в это время Тургенев придавал воспитанию своей дочери, жена моя спросила его, доволен ли он своей английской гувернанткой. Тургенев стал изливаться в похвалах гувернантке и, между прочим, рассказал, что гувернантка с английской пунктуальностью просила Тургенева определить сумму, которою его дочь может располагать для благотворительных целей.
– Теперь, – сказал Тургенев, – англичанка требует, чтобы моя дочь забирала на руки худую одежду бедняков и, собственноручно вычинив оную, возвращала по принадлежности.
– И это вы считаете хорошим? – спросил Толстой.
– Конечно, это сближает благотворительницу с насущною нуждой.
– А я считаю, что разряженная девушка, держащая на коленях грязные и зловонные лохмотья, играет неискреннюю, театральную сцену.
– Я вас прошу этого не говорить! – воскликнул Тургенев с раздувающимися ноздрями.
– Отчего же мне не говорить того, в чем я убежден?»
Фет вспоминает, что разъяренный Тургенев пообещал «дать в рожу» Толстому, если тот немедленно не замолчит.
Щекотливость ситуации состояла в том, что это было сказано в присутствии супруги Афанасия Афанасьевича. Сразу же после ссоры Толстой уехал к своему другу Ивану Петровичу Борисову в имение Новоселки и оттуда отправил Тургеневу письмо с требованием извиниться. Причем он оговаривал, что это письменное извинение отправит Фетам. Письмо он будет ждать на станции «Богослов». Тургенев написал такое письмо, но почему-то отправил его по неверному адресу. Долго не получая письма, Толстой послал Тургеневу вызов на дуэль. Письмо это не сохранилось, но, по воспоминаниям С. А. Толстой, Лев Николаевич говорил в нем, что «не желает стреляться пошлым образом, т. е. чтобы два литератора приехали с третьим литератором, с пистолетами, и дуэль бы кончилась шампанским, а желает стреляться по-настоящему и просит Тургенева приехать в Богослов к опушке леса с ружьями». Тургенев написал новое письмо с извинениями. Не распечатывая, Толстой отослал его Фетам.
Казалось, инцидент был исчерпан. Но эта история получила нелепое продолжение. Тургенев уехал в Париж. Видимо, устыдившись своего поступка, Толстой написал ему примирительное письмо, текст которого до нас не дошел. Но прежде, чем его получить, Тургенев по каким-то слухам узнал, что Толстой якобы распространяет в Москве копию своего письма с вызовом на дуэль и называет его трусом. И он пишет Толстому письмо, в котором предлагает драться будущей весной, когда он вернется из Парижа.
Это предложение (дуэль через полгода, когда Тургенев, видите ли, соизволит возвратиться из Парижа) рассмешило Толстого. Он ответил своему «дяде» коротким убийственным посланием, которое отчетливо характеризует его:
«Милостивый государь,
Вы называете в письме своем мой поступок
