Толстой оставил множество наблюдений о любви-творчестве человека, в которой он реализует свою направленность вовне, но не просто абстрактно, безлично — а в любви к Богу, к ближнему. В книге «О жизни» Толстой приводит так называемую «формулу любви» (кстати, Толстой заимствовал ее у Писемского): «Величина любви есть величина дроби, которой числитель, мои пристрастия, симпатии к другим, — не в моей власти; знаменатель же, моя любовь к себе, может быть увеличен или уменьшен мною до бесконечности, по мере того значения, которое я придам своей животной личности. Суждения же нашего мира о любви, о степенях ее — это суждения о величине дробей по одним числителям, без соображения о их знаменателях»[106]. Толстой показал, что любовь как творческая деятельность и есть разрешение экзистенциального противоречия «животного и разумного сознания». Любовь как пристрастие заставляет человека вступать в борьбу с ближним, в погоню за наслаждениями, усиливает борьбу и жадность к наслаждениям, а потому и ужас смерти.
Толстой писал, что обычно в жизни любовью называется «предпочтение одних условий блага своей личности другим»[107], но в таком подходе нет «главного признака любви — деятельности, имеющей целью и последствием благо»[108]. Толстой писал, что только «вследствие отречения от жизни личности познает человек истинную любовь и может истинно любить отца, сына, жену, детей и друзей»[109]. В этих словах глубокий смысл, отражающий позицию Толстого, который в чувстве и деятельности любви видел «самое разумное, светлое и потому спокойное и радостное состояние, свойственное детям и разумным людям»[110], когда «потоком хлынет из… сердца запертое до тех пор благоволение ко всем людям»[111].
Толстой считал, что суть любви как творческого отношения к жизни, людям выражена в заповедях Иисуса Христа о любви к Богу и ближнему, как к самому себе. Это и есть сама жизнь, форма духовного бытия — «стремление к благу того, что вне человека, которое остается в человеке после отречения от блага животной личности»[112].
Толстой писал, что в раннем детстве душа еще не засорена ложью жизни и каждый не может не вспомнить «блаженного чувства умиления, при котором хочется любить всех: и близких, и отца, и мать, и братьев, и злых людей, и врагов, и собаку, и лошадь, и травку; хочется одного — чтоб всем было хорошо, чтоб все были счастливы, и еще больше хочется того, чтобы самому сделать так, чтоб всем было хорошо, самому отдать себя, всю свою жизнь на то, чтобы всегда всем было хорошо и радостно. Это-то и есть, и эта одна есть та любовь, в которой жизнь человека»[113].
Любовь как творчество жизни — врожденная, духовная способность человека, «нежный росток среди похожих на нее грубых ростков сорных трав»[114], которыми Толстой называет влечения, желания сферы подсознательного. Этот росток любви люди грубо хватают руками, мнут, начинают пересаживать, и «росток умирает, не расцветши»[115]. Этот росток любви-творчества «могущественен только при своем разросте», и для него нужно только одно — «чтобы ничто не скрывало от него солнца разума, которое одно взращивает его»[116]. В этом образе Толстой выразил мысль о духовном развитии как актуализации духовных сил, как естественном свойстве их духовного развития.
В книге «Путь жизни» Толстой пытался объяснить процесс единения людей онтологически, через понимание духовной общности, причем путь к этому единению — в преодолении каждым человеком экзистенциального противоречия, сублимации страстей, влечений, нежелательных социальных привнесений.
Подчеркивая объективную данность «закона любви», Толстой использовал утверждение восточной мудрости о том, что человеку естественно быть любовным так же, как воде естественно течь сверху вниз.
Толстой подчеркнул, что любовь-творчество — естественное свойство духовности. Сознание в себе божественного духовного начала требует любви, производит любовь, но любовь истинная, любовь-творчество, достигается усилием.
Толстой использовал единство божественного духовного начала, живой и неживой природы для выражения принципа имманентности всего всему, объяснения связи конечного с бесконечным. Толстого неоднократно обвиняли в связи с такими толкованиями в пантеизме. Современный уровень разработки проблемы духовности и ее онтологического понимания снимает обвинения с Толстого в пантеизме или панентеизме.
