В своем учении Толстой органически связал цель как образ деятельности, свободного, «действительного» мотива и сами действия человека. Указывая на то, что нравственность уже включена в учение о смысле бытия, он учитывал, пользуясь современной терминологией, надситуативные качества предмета намеренного действия, которые всегда присутствуют в содержании этого действия. Как только человек отказывается от ложной веры, сознательно принимает новую установку, истинную веру, опирающуюся на абсолютные ценности, — они становятся конкретными обязанностями, требованиями при решении любых практических задач. Эти жизненные ситуации всегда уникальны, неповторимы. Они синтезируют всеобщее и особенное — личностное отношение к миру. Иными словами, всеобщий закон проявляется именно как закон лишь в уникальной жизнедеятельности, но только собственными усилиями сознания и деятельности человек достигает полноты бытия. Отношение к миру как сверхсмысл и личные смыслы принимаются не одним рассудком, но и чувством, «всей совокупностью духовных сил».
Неповторимость воплощения всеобщего, нравственного, трансцендентного, бесконечного заключается в том, что оно проявляется в действиях человека «чувствующего, страдающего, борющегося, надеющегося».
И здесь особую роль играет совесть, в понимании Толстого — интуитивный оценочный критерий, укореняющий человека в вечном, осуществляющий связь с Богом, истиной. Благодаря ей человек способен обнаружить тот единственный смысл, который содержится в каждой житейской ситуации и который иногда не осознается человеком, но заставляет его действовать тем или иным образом. Совесть является своеобразной стрелкой компаса этической оценки, поиска смысла: она одобряет или не одобряет. Работа совести направлена на поиск достойного конечного существования, понимаемого как вечное. Совесть начинает работать, когда человек сбился с пути. Поэтому в воспитании чрезвычайно важно тренировать, возбуждать, «оттачивать» совесть. Толстой гениально показал, что совесть — это иммунитет против конформизма и подчинения «власти урядника». «И как ни громко кричат страсти, они все-таки робеют перед тихим, спокойным и упорным голосом совести»[175].
Толстой оставил нам множество интересных наблюдений, касающихся того, как секуляризация общественного сознания, рационализация мышления вытесняют совесть, позволяют спрятать ее в карман. В его предупреждениях о возможности нравственного регресса общества некоторые современники по справедливости усматривали прозрения, связанные с эпохальными потрясениями.
Сейчас очевидно, что собственно педагогическая канва проблемы воспитания — цели и задачи, методы, результаты, взаимодействие воспитателя и воспитанника и т. д. — может быть понята только в контексте глубоких размышлений Толстого о становлении человека духовного и нравственного, о пути жизни, опыте и свободе, роли сознательного и бессознательного.
Толстой по-новому для своего времени объяснил саму деятельностно-смысловую природу усвоения духовной культуры на основе не нормы, закона, которые разверзали пропасть между познающим и духовной культурой, нравственностью, а на основе образа деятельности конкретной личности.
Такая позиция Толстого позволяет утверждать, что он понимал творческий характер этики, выражавшийся как в механизме «присвоения», так и в серии творческих свободных действий, разрешении жизненных ситуаций, творении добра не безликого, а направленного на человека, природу, жизненные конкретные дела. И если это «присвоение» понимать онтологически, как перестройку сознания, овладение базовым нравственным действием различения добра и зла в ходе творческих нравственных актов, то тогда действительно исчезает абсурдное по сути представление о пропасти между познающим и познаваемым, тогда — человек в Боге, а Бог в человеке, как говорил Толстой.
Что же такое образ в понимании Толстого? Это не продукт, не результат, не «объективированные» духовные, нравственные ценности. Эти ценности могут повиснуть в безвоздушном пространстве, если они мертвы. Они тогда становятся образом деятельности, когда они воспринимаются как аспекты поведения конкретных людей. Лучшим примером для христиан был образ Христа — живого конкретного человека.
