«Сходство первого наброска к „Анне Карениной“ с этим отрывком Пушкина не ограничивается начальными словами: весь набросок представляет собою своего рода вариант на тему Пушкина. В отрывке (как и у Толстого) гости, собравшись за круглым столом у самовара, толкуют о странном поведении молодой женщины, Зинаиды Вольской: „Она ужасно ветрена… – Ветрена? Этого мало. Она ведет себя непростительно… – В ней много хорошего и гораздо менее дурного, нежели думают. Но страсти ее погубят“. Последнее замечание звучит как эпиграф к будущему роману Толстого, как намек на него. Рядом с этим отрывком в издании Анненкова (том V) напечатан другой, относящийся к тому же замыслу и начинающийся словами: „На углу маленькой площади, перед деревянным домиком, стояла карета“. Толстой, несомненно, прочитал и этот отрывок, следы чего есть в „Анне Карениной“. В этом отрывке описана сцена ревности: Зинаида упрекает своего любовника, Валериана Володского, в холодности и высказывает свои подозрения; Валериан раздраженно говорит: „Так: опять подозрения! Опять ревность! Это, ей-богу, несносно“. Отрывок кончается отъездом Валериана: „Валериан уже ее не слушал. Он натягивал давно надетую перчатку и нетерпеливо поглядывал на улицу. Она замолчала с видом стесненной досады. Он пожал ее руку, сказал несколько незначащих слов и выбежал из комнаты, как резвый школьник выбегает из класса. Зинаида подошла к окну, смотрела, как подали ему карету, как он сел и уехал. Долго стояла она на том же месте, опершись горячим лбом о оледенелое стекло. – Наконец она сказала вслух: „Нет, он меня не любит!“ – позвонила, велела зажечь лампу и села за письменный столик…“ Эта сцена послужила для Толстого своего рода конспектом при описании последней ссоры Анны с Вронским: «Она подошла к окну и видела, как он, не глядя, взял перчатки… Потом, не глядя в окна, он сел в свою обычную позу в коляске, заложив ногу за ногу, и, надевая перчатку, скрылся за углом.
– Уехал! Кончено! – сказала себе Анна, стоя у окна… – Нет, этого не может быть! – вскрикнула она и, перейдя комнату, крепко позвонила… Она села и написала» и т.д.
Пушкина в то время знали плохо и, записывая факт обращения Толстого к прозе Пушкина, решили, что это Лев Николаевич перечел «Повести Белкина». Н. К. Гудзий в 20-м томе Юбилейного издания первый указал на то, что такого начала в «Повестях Белкина» нет. Толстой читал более позднюю пушкинскую прозу, но традиция понятие пушкинской прозы слила с «Повестями Белкина», в результате напутал не только Сергеенко и Софья Андреевна, но эта путаница долго оставалась нераскрытой.
Как же выглядит первый, круто начатый роман, который потом превратился в «Анну Каренину»?
Поиск начала продолжался довольно долго. В Юбилейном издании под № 1 было напечатано следующее: «Пролог. Она выходит замуж под счастливыми предзнаменованиями. Она едет [встречать] утешать невестку и встречает Гагина».
Этот вариант близок окончательному роману: в нем есть приезд женщины, которая налаживает дела своей невестки. Первым он признан был потому, что начинается (после пролога) фразой, ясно перекликающейся с началом пушкинского отрывка: «Гости собирались в конце зимы, ждали Карениных и говорили про них. Она приехала и неприлично вела себя с Гагиным» (будущий Вронский).
Сейчас, после работы В. Жданова «Из истории создания романа „Анна Каренина“, опубликованной в „Яснополянском сборнике“ (Тула, 1955), началом считается то (и Н. Гудзий с этим согласился), что ранее печаталось под № 3 (рукопись № 4).
Здесь героиня называется Татьяна Ставрович. «Разговор не умолкает. Говорят о Ставровиче и его жене и, разумеется, говорят зло, иначе и не могло бы это быть предметом веселого и умного разговора».
Входят Ставровичи:
«Татьяна Сергеевна в желтом с черным кружевом платье, в венке и обнаженная больше всех.
Было вместе что-то вызывающее, дерзкое в ее одежде и быстрой походке и что-то простое и смирное в ее красивом румяном лице с большими черными глазами и такими же губами и такой же улыбкой, как у брата.
– Наконец и вы, – сказала хозяйка, – где вы были?
– Мы заехали домой, мне надо было написать записку Балашеву. Он будет у вас.
«Этого недоставало», – подумала хозяйка.
– Михаил Михайлович, хотите чаю?
Лицо Михаила Михайловича, белое, бритое, пухлое и сморщенное, морщилось в улыбку, которая была бы притворна, если б она не была так добродушна, и начал мямлить что-то, чего не поняла хозяйка, и на всякий случай подала ему чаю. Он аккуратно разложил салфеточку и, оправив свой белый галстук и сняв одну перчатку, стал всхлипывая отхлебывать».
