Заседания Комиссии проходили в «Голубом доме» в Койоа-кане на авенида Лондрес, 127, с 10 по 17 апреля. Сюда приехали, правда, не все члены комиссии, а выделенная ею подкомиссия в составе пяти человек во главе с Джоном Дьюи. Знаменитый адвокат Джон Финерти, чье имя было на слуху еще со времени таких нашумевших судебных процессов, как дело профсоюзного активиста Тома Муни в 1918 г. или суд над обвиненными в убийстве анархистами Никколо Сакко и Бартоломео Ванцетти (1920), выступал в качестве правового советника комиссии. Юрист Альберт Гольдман из Чикаго являлся адвокатом Троцкого. Единственным свидетелем (естественно, кроме самого Троцкого) был его секретарь на Принкипо, в Норвегии и в Мексике Франкель. Репортером считался Глоцер. Помощь Троцкому оказывал также приехавший из Нью-Йорка известный публицист и автор популярных биографий Бертрам Вольф, который в то время симпатизировал Троцкому (а позже написал книгу «Трое, сделавшие революцию» (оЛенине, Троцком и Сталине)[806]. Глоцер вспоминал, что «все были до предела заняты, сортируя документы, письма и другие материалы для сессии, которая должна была начаться на днях»[807].
Важные материалы поступали из Европы, где их готовили сотрудники «Бюллетеня оппозиции», прежде всего тогда еще живой Седов. В те дни он проявлял невиданную энергию, с огромными трудностями собирая показания о местопребывании Троцкого и его деятельности, не оставлявшие камня на камне от советских измышлений. По возможности свидетельские показания заверялись нотариусами, но это было не всегда реально, ибо в некоторых случаях они исходили от лиц, находившихся на нелегальном или полулегальном положении. Седов писал отцу 8 апреля 1937 г.: «Каждое показание, даже самое ничтожное, есть результат работы многих дней и денег[808], как это не может не показаться преувеличенным и даже нелепым. Нас несколько человек, из которых кроме меня остальные служат[809], и мы все свое время и все свои силы посвятили этой работе. Уже много недель, как мы кончаем работу не раньше 12 часов ночи. Мои жильцы [соседи] внизу даже заявили протест консьержке за беспрерывный стук на машинке»[810].
На открытии слушаний присутствовали многочисленные корреспонденты американской и мексиканской прессы, а также журналисты из других стран. Окна большой комнаты, где собрались участники подкомиссии и другие присутствовавшие лица, были заложены кирпичом на случай нападения сталинистов, коммунистов или проплаченных бандитов. Особенно нервничал на тему о безопасности отца Седов. В одном из писем в Мексику он писал о необходимости усилить охрану дома: приобрести собак, установить электрическую сигнализацию. «Не зная мексиканских условий, я, разумеется, высказаться конкретно» не могу, продолжал он, но «опасаюсь, что эти условия самые что ни есть худшие. Традиции прибегать к револьверу, когда в Европе еще прибегают к кулаку, наличие гангстеризма, в том числе и политического, — все это повелительно требует строжайшей, научной организации дела охраны»[811].
Заседания подкомиссии проходили по всем правилам американской судебной процедуры. Методично, спокойно и терпеливо, так, чтобы никто не мог придраться к формальной стороне дела и тем более к расследованию по существу, Дьюи, члены подкомиссии и юристы вели допросы. Вот как дотошно был начат допрос Франкеля. Допрашивал Гольдман:
Глоцер вспоминает: «Троцкий, одетый в скромный костюм, с галстуком на рубашке — его обычное аккуратное и формальное одеяние — был вдохновлен предоставленной возможностью. Это собрание стало кульминацией его долгой борьбы… Он давал отпор, как признавали многие, энергично, смело, демонстрируя опытность и ум…. Все это делалось… на базе безупречного владения собранным материалом, историческим и современным, и личного знания того, как функционирует сталинский полицейский аппарат»[813].
