– Дим, ты слыхал, она проводнице вместо денег сухие листья подсунула? – он повернулся к уряднику, который хмуро поглощал быстрорастворимый обед «Купеческий» из переносного короба. Полный обед из трех блюд, в одном корытце салатик свеженький, в другом картошечка с подливкой, в третьем борщик наваристый. Сбоку надпись: «Скушай, молодец, обед и забудешь про семь бед». Маме в отделе народного попечения такие выдавали. Редкостная дрянь.
Дима кивнул.
– У нас случай был на скором «Москва – Адлер»,
– И что? – с живым интересом спросил капитан.
Дима пожал плечами.
–
Сыскарь взял розовую Катину сумочку, вытряхнул. Задумчиво переворошил драгоценности.
– Вот откуда все это? Дим, ты глянь, у нее здесь рыжья алтын на двести. Это ж чистая уголовка.
Дима кивнул.
– Ты же дольщица, Локотькова, мы тебя по базе ПОРБ уже пробили. Откуда у тебя деньги на эту красоту? В личдело все пишется, Локотькова. Какие тебе прививки делали, какой у тебя годовой уровень знаний, в каких состязаниях побеждала – слыхал, Дим, состязания! Из хранилища ПОРБ не выскочишь, Катерина Федоровна. Вот пишут, смотри – «склад ума независимый, имеет наклонность оспаривать мнение старших». Бегать, то есть, имеет наклонность, как заяц, от родителей.
– Да заканчивай с ней, – сказал коллега Дима. – Все равно это дело в ПОРБ передадим.
– Нет, я просто понять хочу, на что она надеялась, – сказал Игнат Петрович. – Вот ты на что надеялась, Локотькова? Какие у тебя мечты были? Что ты приедешь в Москву и заживешь на полную катушку? Да тебя бы на вокзале сразу приняли, без «времянки». Ты думала, в Москве тебе споют, спляшут и нальют, я не понимаю? Ты знаешь, сколько таких дур там пропадает каждый год?
Катя молчала. Хотелось плакать, но она не будет, нет, не дождутся.
– Эх, Локотькова, видно же, что девка умная, а мозгов нет, – вздохнул сыскарь. – У меня дочка такая же, в Москву, в Москву! Ну дура же. Ты поговорку про сани знаешь? В какие надо садиться, а в какие нет?
Десятнику хотелось поговорить, десятнику было скучно. Ночная смена, Дима со своим обедом, каждый раз одним и тем же. А тут такое явление. Человек-вертеп Катя Локотькова.
– Доучилась бы, получила «времянку» и поехала бы в Москву, раз уж так она тебе уперлась, – не успокаивался десятник. – Так нет, зудит! Ты понимаешь, что теперь тебя до выпускных испытаний не допустят? Вообще из гимнасия отчислят? Красная метка в личдело обеспечена, у ПОРБ разговор короткий. Ты жизнь себе похерила, Локотькова, просто так, вот как два пальца…
Десятник не на шутку разволновался, снял служебную шапку, потер лысеющую голову.
– А если я не хочу? – спросила Катя.
– Чего?
– Не хочу садиться в свои сани, – продолжала она. – Что, если я сама хочу решать, как жить?
Десятник только крякнул.
– Нет, ты слыхал, Дима? Она не хочет. Она хочет. Как будто тебя, соплюху, кто спрашивает. Вот же дети пошли, и откуда все берется, не понимаю? И моя такая же, я сама, я хочу, я буду…
– Вы за ней хорошо следите, – посоветовала Катя. – А то убежит, не поймаете.
Игнат Мельников осекся, посмотрел на нее косо и со вздохом взялся за светоплат.
– Дима, откатай у девы пальчики и проводи в предвариловку. Сдадим ее утром в ПОРБ и с концами.
Дима вытер рот ладонью, встал из-за стола – головой под потолок, плечами в стены. Такому обед «Купеческий» – что слону дробина.
– Поднимаемся.
…Катя упала на деревянную скамью, решетка с лязгом закрылась. Она опустила голову, на платье – зеленом, с белыми ирисами, – лежали руки с пальцами в чернилах. Как будто она схватила мечту, держала ее в руках, а та истлела, сгорела черным дымом и только запачкала ладони. Она достала скидочный ярлык «Самобранки», бессмысленно посмотрела на него. Внутри качалось ошеломленное отчаяние, бесформенная пустота, она проваливалась в эту пустоту.
Он долго шел, подгоняемый холодным ветром, тот пробивал насквозь гимнасическую куртку, но Аслан не чувствовал холода. Его тянуло вдаль по улице, вдоль бесконечной «китайской» стены домов; мимо пролетали машины, несколько раз извозчики притормаживали у края дороги, но видя, что юноша не собирается садиться, разгонялись, уходили дальше по изогнутой дуге дороги, сначала вниз, а после вверх, по склону долины.
Ветер порывами налетал со стороны залива, пролетал над крышами домов, играл на ребрах железных листов.
Продажные щиты чуть подрагивали.
Аслан свернул на Энгельса, и между домами открылся провал в дышащую пустоту моря, над которой в белесом небе вставал темный горный хребет. В лицо ударил ветер, толкнул назад, Аслан попятился, тряхнул плечами – как перед выходом на борцовский ковер. И с оскалом двинулся вниз с холма, проламывая упругий поток.
