— Поверженный противник имеет право попросить пощады. Просьба не обязательно должна быть удовлетворена, и никто не осудит победителя, если он откажет в ней. Но, повторяю, всегда можно проявить милосердие. — Комендант-оружейник взглянул на коленопреклоненного поединщика: — Если хочешь быть помилованным, Соломон Соломон, ты должен попросить пощады.
Соломон Соломон затряс головой, словно внутри него происходила борьба, как оно в сущности и было. Кейл же, поначалу сбитый с толку, ощутил огромное и продолжавшее расти негодование.
— Прошу тебя о…
— Заткнись! — гаркнул Кейл, переводя взгляд со своего поверженного врага на Коменданта-оружейника и обратно. — Все вы лицемеры! Вы думаете, что можете менять правила, как вам это выгодно. Все эти ваши разговоры о благородстве, стоящие не больше, чем куча верблюжьего говна, значат только то, что вы присвоили себе власть делать все так, как нужно вам. Все вы просто кучка сволочных лжецов.
— Он должен выкупить у тебя свою жизнь за десять тысяч долларов.
Кейл внезапно сделал выпад, и Соломон Соломон с криком повалился на землю, в плече у него зияла глубокая рана.
— Скажи мне, — продолжал Кейл, обращаясь к нему, — ты стоишь больше или меньше? Ты избивал меня безо всякой причины и без пощады, но посмотри на себя теперь. Это же ребячество. Сколько десятков людей ты угробил, не дав им ни малейшего шанса? А теперь, когда настал твой черед, ты вымаливаешь для себя исключения? — Кейл задохнулся от отвращения. — А почему, собственно? Это твоя судьба; когда-нибудь и меня настигнет моя. На что тебе жаловаться, старик?
Произнеся все это, Кейл встал над Соломоном Соломоном, потянув за волосы, запрокинул ему голову и одним ударом перерубил шею до затылка, после чего отпустил обмякшее тело, и оно свалилось на землю лицом вверх; невидящие глаза были открыты, из носа, пульсируя, продолжала изливаться кровь. Но вскоре кровотечение прекратилось, с Соломоном Соломоном было покончено навсегда.
В последние секунды жизни Соломона Соломона Кейл не чувствовал, не видел и не слышал ничего: ни боли в левой руке, ни рева амфитеатра. Ярость оглушила и ослепила его. Теперь и боль, и шум толпы начинали возвращаться. Шум был странным: никаких приветственных возгласов ниоткуда, кроме двух маленьких секций, где сидели люди, слишком пьяные, чтобы понимать, что произошло; кое-где слышались свист и отдельные выкрики, но в основном все молчали от изумления, не веря своим глазам.
Смутный Генри и Кляйст в шоке наблюдали за происходящим со скамьи, где им было велено ждать. Первым понял, что собирается сделать дальше Кейл, Смутный Генри. «Уходи», — прошептал он про себя, а потом крикнул Кейлу:
— Не надо!
Он попытался пробраться вперед, но был остановлен полицейским и солдатом. А в центре арены Оперы Россо Кейл, поддев ногой мертвое тело, бросил меч ему на живот, ухватил за ноги и поволок по земле к трибуне, заполненной Матерацци. Раскинутые руки мертвеца волочились за ним, голова подпрыгивала на не слишком ровной поверхности, и кровь оставляла на ней прерывистый ярко-красный след. Комендант-оружейник сделал знак солдатам, стоявшим перед первым рядом трибун, сомкнуть ряды. Матерацци и молодежь из Монда смотрели на происходящее в немом оцепенении.
Все еще держа ступни Соломона Соломона под мышками, Кейл остановился, посмотрел поверх их голов, словно все эти аристократы были всего лишь никчемным сбродом, и отпустил ноги мертвеца — они стукнулись о землю с глухим звуком.
Тогда он простер руки над головой и громко закричал с победной злостью. Комендант-оружейник знаком велел полицейскому пропустить Генри и Кляйста, Когда они подбежали к Кейлу, он ходил взад-вперед перед солдатами, охранявшими трибуны, похожий на лесного хорька, ищущего лазейку в курятник, а потом начал безжалостно бить себя кулаком в грудь, с каждым ударом восторженно восклицая: «Меа culpa! Меа Culpa! Меа maxima culpa!» Толпа не понимала, что он кричит, но перевода ей и не требовалось. Разъяренная людская лавина, словно одно гигантское живое существо, хлынула с трибун, изрыгая в ответ свою ненависть. Тут Генри и Кляйст поймали Кейла и повели, обхватив за плечи.
— Все хорошо, Кейл, — сказал Кляйст, осторожно сжимая его. — Наплюй ты на всех них.
— Пора, Томас. Идем с нами.
Не переставая сыпать оскорблениями в адрес толпы, он позволил препроводить себя к двери комнаты ожидания, которая уже через полминуты закрылась за ними. И вот они снова сидели в этой тускло освещенной комнате, оцепенев от ужаса неизвестности. Прошло всего десять минут с тех пор, как они покинули ее.
В своем палаццо Арбелла Лебединая Шея с лихорадочным нетерпением и страхом ждала известий. Она не могла заставить себя поехать в Оперу и воочию увидеть его смерть, которую считала неотвратимой. Интуиция подсказывала ей, что она больше никогда не увидит своего возлюбленного. Вдруг за дверью послышался шум борьбы, дверь распахнулась, и, задыхающаяся, с широко открытыми глазами, в комнату ворвалась Риба.
— Он жив!
