— Больше всего говорят о том, что она — тайно обращенная Антагонистка, распространяющая их слово, что она ведьма, что она устраивает оргии, тысячами совращает мужчин и под пыткой заставляет пленных Искупителей осквернять себя поеданием креветок.
Боско кивнул:
— Она выдающаяся грешница, если все это правда.
— Я только передаю слухи, я не сказал, что верю в них.
— Тем лучше для тебя, Искупитель, — улыбнулся Боско. — Причина, по которой я приказал похитить ее, состоит в том, что я хотел выманить Матерацци за пределы мемфисских крепостных стен. Для любого подданного их империи она — королева, они поклоняются ей как идолу из-за ее молодости и красоты. Она для них — звезда на тверди небесной. По всей империи, в любой занюханной дыре, превозносят ее достоинства, многие из которых, разумеется, вымышлены или, во всяком случае, преувеличены. Ее обожают все, Искупитель, и в первую очередь — ее отец. Тем не менее, узнав, что похищение провалилось, я не слишком огорчился. Достаточно дать им понять, что мы способны сделать нечто столь ужасное, — и моя цель может считаться достигнутой. По идее, Матерацци должны были бы стремительно рвануться из Мемфиса, полные жизненных сил и готовые стереть нас с лица земли.
Боско сел и пристально посмотрел на крепкого мужчину, стоявшего перед ним.
— Но ничего подобного не случилось, — продолжил он, — вот о чем ты, разумеется, сейчас думаешь и считаешь, что я ошибаюсь. Ты просто слишком деликатен или боишься произнести это вслух. Но ошибаешься как раз ты, Искупитель. А Маршал Матерацци, напротив, согласен со мной. Как выяснилось, он хоть и любящий отец, но отнюдь не сентиментальный человек. Он сохранил факт похищения в тайне именно потому, что знает: сдержать народную жажду мщения было бы невозможно. И это возвращает меня к тебе, Искупитель. У тебя ведь очень хорошие отношения с этим, ну там, в…
— В Китти-городе, Ваше Святейшество.
— Я хочу, чтобы ты убедил его помочь тебе организовать нападение отряда в тридцать, может, пятьдесят солдат — сколько ты сочтешь нужным. Ты скажешь этим солдатам, что среди Искупителей слухи о ее постыдном и греховном вероотступничестве уже широко распространились и что, если им придется умереть — а так оно и будет, — их занесут в анналы мучеников за веру. Позаботься, чтобы у всех командиров, которых ты отберешь, были свидетельства о мученичестве, удостоверяющие, что они исполняют волю Бога. Если повезет, кто-нибудь из них выживет и проживет достаточно долго, чтобы Матерацци успели под пытками вырвать у них правду. На сей раз я не желаю, чтобы наши действия сохранились в секрете ни при каких обстоятельствах. Тебе ясно?
— Да, Ваше Благочестие, — ответил побледневший Искупитель Стремечко Рой.
— Ты совсем побелел, Искупитель. Скажу тебе, что твоей собственной смерти не требуется. Напротив. А кроме того, тебе следует набрать для этой операции таких солдат, которые так или иначе себя запятнали. То, о чем я тебя прошу, отвратительно, но необходимо.
После того как Искупитель Стремечко Рой усвоил, что ему жертвовать собственной никчемной жизнью необходимости нет, щеки его снова порозовели.
— Китти Заяц, — сказал он, — захочет узнать, в чем его заставляют участвовать. Вряд ли он сочтет, что быть замешанным в чем-то столь сомнительном в его интересах.
Боско отмахнулся:
— Пообещай ему все, что хочешь. Скажи, что, когда победим, мы сделаем его сатрапом Мемфиса.
— Он не дурак, Ваше Святейшество.
Боско вздохнул и немного подумал.
— Отвези ему золотую Страбонову статую Вожделеющей Венеры.
Искупитель Стремечко Рой удивился:
— Я думал, ее распилили на десять кусков и бросили в жерло вулкана в Дельфах.
— Это всего лишь слух. Богохульство и непристойность этой статуи заткнет уши этому твоему существу — дурак он или не дурак — и сделает его глухим ко всем вопросам, которые могли бы его смутить.
В течение следующих нескольких недель Кейл, причиняя боль самому себе, наслаждался мучительным удовольствием, которое получает человек, портя жизнь тому, кого обожает и ненавидит одновременно. Если бы он захотел признаться себе в этом — но он ни за что не хотел, — то следовало бы сказать, что от всего этого ему было уже тошно.
Кейл никогда четко не представлял себе, чего именно ожидает, становясь телохранителем Арбеллы Лебединой Шеи. Чувства, которые он к ней питал — острое желание и такое же острое негодование, — трудно было бы примирить и зрелому мужчине, что уж говорить о юноше, представлявшем собой странную помесь брутального опыта и полной невинности. Быть может, обладай он хоть каким-то обаянием, это помогло бы Арбелле не ежиться от страха каждый раз, когда он с ней заговаривал, но откуда взяться обаянию в таком существе? Физическое отвращение, которое она испытывала в его присутствии, несомненно, глубоко ранило его, но единственной доступной для него реакцией была еще большая враждебность.
