— Ни о чем не беспокойся, — сказала тетя. — Просто отдыхай. Совсем неплохо отдохнуть недельку от школы. У Шиллинга новый телескоп. В него можно все кратеры на луне рассмотреть. А иногда, когда направишь его на море, гриндов[3]. Он меня пугает.
Я уже видел океан — безбрежную мглистую гладь, сумраком истекающую в небо. Как будто стоишь у кромки мира и смотришь в пустоту.
— Ты не должен винить свою мать, — мягко сказала тетя Флорин. — Иногда… иногда мы годами довольны своей жизнью, нам кажется, что это и есть счастье. Но оно не настоящее. Мы счастливы, потому что сравнивать не с чем. Потом… потом что-то происходит. Приходится отважиться на кораблекрушение-другое, понимаешь?
До ее дома мы добрались затемно. Выбравшись из машины, я задохнулся от изумления. Небо искрилось миллионами звезд, холодных и прекрасных. Вдалеке, за завесой мглы, слышался мерный шорох прибоя.
Тетя Флорин повела меня к дому.
Дядя Шон готовил на кухне ужин. Высокий и худой, он казался вытянутой копией свое жены. Он обнял меня и велел садиться к столу. Там было всё, что я любил: цыпленок, чесночный хлеб, ананас и сливки. Со мной оба они обращались так заботливо и участливо, как будто я был болен или убит горем. Только после ужина я спросил, где же Шиллинг.
— Он внизу, на утесах, — объяснил дядя. — Взял туда с собой телескоп. Говорит, оттуда лучше видно звезды. Ты планетами интересуешься, Феликс?
— Да нет, — сказал я. — Не думаю.
Мы пили чай с печеньем.
Вскоре я стал зевать.
— Думаю, пора спать, — объявила тетя Флорин.
Она отвела меня в комнату Шиллинга, где для меня поставили раскладушку.
— Мы подумали, вы будете довольны, — пояснила она. — Вы оба. Вам найдется, о чём поговорить. Бог свидетель, нам он не говорит ни слова. — Она поцеловала меня. — Ложись спать, Феликс Фрост.
Я разделся и забрался на раскладушку. Простыни были мягкими и прохладными. Эта постель так отличалась от моей привычной кровати, что, несмотря на усталость, я не мог заснуть целую вечность.
Мне снилось, что я могучее морское чудовище, свинцово-серое, обросшее ракушками и исхлестанное плетями времени, что шкура моя похожа на карту звездного неба, а в широких плавниках укрываются косяки рыбы. Я медленно поднялся к поверхности океана, исторгнув фонтан воды из своего тела. Воздух наполнял мои легкие, а крохотные глаза следили за загорающимися в вышине звездами. Небеса надо мной вращались и искрились, необъятные и безбрежные, как ширь океана. Я был будто распят между двумя мирами. Потом вдалеке я увидел темную громаду. Землю. Я поплыл к ней, величаво хлестнув исполинским хвостом по водяной глади.
— Ты спишь? — вторгся в мой сон чей-то голос.
Мои глаза распахнулись.
— Нет, — отозвался я.
На краю матраса сидел Шиллинг. Он был раздет до пояса и вытирал полотенцем короткие черные волосы. Льющийся из окна лунный свет серебрился на его лоснящемся влагой теле. Он пах прибоем и ночью — терпко, остро и волнующе.
— Я слышал, твои родители расходятся, — сказал он, поднимаясь.
Он был гораздо выше, чем я помнил. Когда он повернулся, я уставился на его мускулистую спину, лопатки, гусеницу позвоночника. Как будто заглядывал в другой мир или в океан.
— Не переживай, — сказал он, снимая брюки, — родители всегда ссорятся. Мои — так бесконечно. Я даже не замечаю. Знаешь, что мне интересно? — спросил он, остановившись прямо передо мной.
— Что? — отозвался я.
Он велел мне слезть с раскладушки и подвел к стоявшему у окна телескопу, осмотрел его и тщательно навел фокус.
— Вот! — провозгласил он. — Иди, посмотри!
Я заглянул в окуляр. Там, так близко, что, казалось, можно дотронуться, была молочно-белая поверхность луны. Кратеры сверкали серебряным и синим. Я залюбовался светящимся рельефом.
— Ей нет до нас никакого дела, — прошептал Шиллинг мне в ухо. — Это другой мир. Здесь ничто не может меня огорчить. Пока тот мир существует. Помни, что всегда есть другие миры.
Я посмотрел на Шиллинга.
— Я думаю, мама собирается меня бросить, — сказал я. Мне хотелось, чтобы он понял.
— И что? — спросил он.
Я попытался найти ответ.
— Знаешь, — сказал он, забираясь в кровать, — мне всё равно. Что бы там ни было, ты привыкнешь. Не грузи меня своими проблемами, ладно?
Я снова улегся и посмотрел на него. Мне так хотелось поговорить с ним. Из-за его безразличия — даже еще сильнее.
— Послушай… — начал я. Но он уже спал.
На следующий день мы с Шиллингом пошли на скалы. Он показал мне перевернутую гребную шлюпку, которую использовал как укрытие. Иногда он ночевал в ней — так он мог наблюдать за небом и слушать море. Шиллинг сказал, что чем старше он становится, тем меньше ему нужны люди. А я сказал, что мне они нужны всё больше и больше.
— Почему? — удивился он.
— Не знаю, — сказал я.
— У тебя есть друзья?
— Нет.
— У меня тоже, — признался он. — Так лучше всего.
Через пробоину мы забрались в перевернутую шлюпку. Как будто очутились в пещере. Шиллинг зажег свечу. Там был спальный мешок, книги, консервы и астрономическая карта. Он стал рассказывать мне о созвездиях.
