Левис позвонил в свое бюро. Марсьяль взял трубку. Левис объявил ему, что не будет сегодня с ним ужинать и оставляет его, старца, одного с двумя Сюзаннами[1] в кафе-кабаре. Они обе были беленькими, как пряжа из джута, разве не приятно их покормить?
— Как там в конце концов акции Фидиуса? Что на бирже?
Какая-то дама в течение часа несколько раз звонила из Мериса. Левис вспомнил, что собирался встретиться с этой незнакомкой.
— Перед ужином позвони ей, скажи, что ты — это я, и пусть оставит меня в покое, — велел он Марсьялю. В его манере разговаривать не было ни вежливости, ни отточенности слога, свойственных молодым людям из буржуазной среды, он говорил как человек, принадлежащий к определенному клану.
Счастливец Марсьяль! Мог ли он мечтать о такой удаче, встретившись с Левисом на Восточном фронте ласковым весенним утром 1915 года, когда небо расцветало вспышками снарядов? (Вот ведь как помогает иногда география!) Бывший ковбой, окончивший философский факультет, Марсьяль пошел в армию добровольцем в сорок два года, попав в тот же полк, что и Левис, а в сорок шесть поступил к Левису на службу. Он был предан ему, восхищался им — не столько потому, что Левис того заслуживал, сколько потому, что жизнь его благодаря Левису обрела смысл. Такой фронтовой дружбы, продолжающейся в мирной жизни, такой преданности одного простого парня другому, более удачливому, никто не видывал со времен Первой империи. Марсьяль и ночевал-то в бюро, он вел всю бухгалтерию, за четыре года не взяв ни дня отпуска. (Если не считать отпуском те часы, когда он утешал красавиц, брошенных Левисом.) Он следил за ним постоянно, как астроном за своей звездой. Возле Левиса он был счастлив. Друг неплохо ему платил, но почти все отыгрывал у него в покер.
— Кстати, Марсьяль, у меня есть кое-какие новости. Приходи на доклад пораньше, я расскажу.
Закончив разговор, Левис пошел домой.
Левис возвратился к себе, ему хотелось побыть одному. На ужин он выпил чашку кофе с молоком. Лег в постель; на стене — огромная тень от головы.
Он открыл тумбочку, достал красную записную книжку. Здесь адреса и телефоны всех знакомых женщин. Со дня перемирия сюда внесено четыреста тринадцать записей — имена, адреса, некоторые отвратительные детали — редко увидишь что-либо более грубое и шокирующее. Левис не делал из своих связей тайны, но и не рекламировал каждое знакомство, как это принято у более молодого поколения.
Он не вносил пометок уже два дня. Теперь он наконец взял карандаш и записал:
Миссис Джеймс Фергюс (Элизабет Милдред), отель „Два полушария“, комната 102; 21 год, разведена; ищет квартиру. Блондинка, яркий маникюр, хорошенькая мордашка. Маленького роста, совсем без белья под шелковым трикотажным платьем. Груди, по сути, нет. Красивый рот. Кожа белая, местами в царапинах. Волнует. Подруга Моники ван Сельден, которая прислала мне ее из Нью-Йорка; только что приехала в Париж. Когда я пришел, она разбирала чемоданы. Я опрокинул ее в чемодан и отнес к кровати». (Следующие две строки невоспроизводимы.)
Левис думал, чем бы закончить. Ничего не придумав, ради развлечения начинал перечитывать предшествующие записи.
«Что за встречи! — подумал Левис. — Ох уж эти женщины! Если бы быстрота их ума соответствовала быстроте их падения…»
Он перевернул страницу.
«№ 412. Ренуар (Эрнестина). 15 октября 1920 г. Семнадцать лет. Торгует в молочной лавке (переулок Шуазель, № 6), девственница. Веснушки. Нежнейшая кожа. Повстречалась мне утром. Вечером того же дня увез ее в лес».
И чуть выше:
