Сам Алексашка, которого это касалось всех более, был от мира не прочь и на мир не челобитчик: он смелою рукою взял почтовую суму, взвалил её на плечи и стал таскать из Солигалича в Чухлому и обратно. Служба в пешей почте пришла ему совершенно по вкусу и по натуре: он шёл один через леса, поля и болота и думал про себя свои сиротские думы, какие слагались в нём под живым впечатлением всего, что встречал, что видел и слышал. При таких условиях из него мог бы выйти поэт вроде Борнса[68] или Кольцова[69], но у Алексашки Рыжова была другая складка, – не поэтическая, а философская, и из него вышел только замечательный чудак Однодум. Ни даль утомительного пути, ни зной, ни стужа, ни ветры и дождь его не пугали; почтовая сума до такой степени была нипочём его могучей спине, что он, кроме этой сумы, всегда носил с собою ещё другую, серую холщовую сумку, в которой у него лежала толстая книга, имевшая на него неодолимое влияние.
Книга эта была Библия.
Мне неизвестно, сколько лет он нёс службу в пешей почте, беспрестанно таская суму и Библию, но, кажется, это было долго и кончилось тем, что пешая почта заменилась конною, а Рыжову «вышел чин». После этих двух важных в жизни нашего героя событий в судьбе его произошёл большой перелом: охочий ходок с почтою, он уже не захотел ездить с почтарём и стал искать себе другого места, – опять непременно там же, в Солигаличе, чтобы не расстаться с матерью, которая в то время уже остарела и, притупев зрением, стала хуже печь свои пироги.
Судя по тому, что чины на низших почтовых должностях получались очень не скоро, например лет за двенадцать, – надо думать, что Рыжов имел об эту пору лет двадцать шесть или даже немножко более, и во всё это время он только ходил взад и вперёд из Солигалича в Чухлому и на ходу и на отдыхе читал одну только свою Библию в затрапезном переплёте. Он начитался её вволю и приобрёл в ней большие и твёрдые познания, лёгшие в основу всей его последующей оригинальной жизни, когда он стал умствовать и прилагать к делу свои библейские воззрения.
Конечно, во всём этом было много оригинального. Рыжов, например, знал наизусть все писания многих пророков и особенно любил Исаию[70], широкое боговедение которого отвечало его душевной настроенности и составляло весь его катехизис[71] и всё богословие.
Старый человек, знавший во время своей юности восьмидесятипятилетнего Рыжова, когда он уже прославился и заслужил имя Однодума, говорил мне, как этот старик вспоминал какой-то «дуб на болоте», где он особенно любил отдыхать и «кричать ветру».
– Стану, – говорит, – бывало, и воплю встречь воздуху: «Позна вол стяжавшего, и осел ясли господина своего, а людие Мои не разумеша. Семя лукавое; сыны беззакония! Что еще уязвляетесь, прилагая неправды! Всякая глава в болезнь, – всякое сердце в плач. Что Ми множество жертв ваших: тука агнцев и крови юниц и козлов не хощу. Не приходите явитися Ми. И аще принесете Ми семидал – всуе; кадило мерзость Ми есть. Новомесячий ваших и суббот и дне великого не потерплю: поста и праздности, и новомесячий ваших и праздников ненавидит душа Моя. Егда прострете руки ваши ко Мне, отвращу очи Мои от вас, и аще умножите моления, не услышу вас. Измыйтесь, отымите лукавство от душ ваших. Научитеся добро творити, и приидите, истяжимся, и аще будут грехи ваши яко багряное – убелю их яко снег. Но князи не покоряются, общницы татем, любяще дары, гоняще воздаяние – сего ради глаголет Саваоф: горе крепким: не престанет бо ярость Моя на противныя»[72].
И выкрикивал сирота-мальчуган это «горе, горе крепким» над пустынным болотом, и мнилось ему, что ветер возьмёт и понесёт слова Исаии и отнесёт туда, где виденные Иезекиилем[73] «сухие кости» лежат, не шевелятся; не нарастает на них живая плоть, и не оживает в груди истлевшее сердце.
Его слушал дуб и гады болотные, а он сам делался полумистиком, полуагитатором в библейском духе, – по его словам: «дышал любовью и дерзновением».
Всё это созрело в нём давно, но обнаружилось в ту пору, когда он получил чин и стал искать другого места, не над болотом. Развитие Рыжова было уже совершенно закончено, и наступало время деятельности, в которой он мог приложить правила, созданные им себе на библейском грунте.
Под тем же дубом, над тем же болотом, где Рыжов выкрикивал словами Исаии «горе крепким», он дождался духа, давшего ему мысль самому сделаться крепким, дабы устыдить крепчайших. И он принял это посвящение и пронёс его во весь почти столетний путь до могилы, ни разу не споткнувшись, никогда не захромав ни на правое колено, ни на левое.
Впереди нас ожидает довольно образцов его задохнувшейся в тесноте удивительной силы и в конце сказания неожиданный акт дерзновенного бесстрашия, увенчавший его, как рыцаря, рыцарскою наградою.
