В ту же секунду Диана поняла, что предыдущие волны боли были прелюдией к зазвучавшей симфонии, но потеря сознания была избавлением и от боли и от мыслей о ней.
На этот раз сознание к ней вернулось быстрее, чем после ранения. Раненый бок онемел, но ощущения все равно были болезненными. Так чувствуешь рану во рту, после того, как тебе вырвут зуб — ноющая боль, против которой бессильны обезболивающие.
Лымаря и Андрея она не видела, но голоса их звучали громко — они стояли у изголовья.
— Повязка давящая, — говорил врач. — Желательно лед. Бутылки с холодной водой. Все, что угодно. Я не врал — сутки у вас, возможно, есть. А, возможно — нет. Везение не может длиться вечно. То, что не задета почка — чудо. Все остальное — тоже из ранга волшебства. Но проделать дырку в животе так, чтобы ничего не задеть — невозможно в принципе. Ей нужна операция.
— Я понимаю, Витя.
— А я ни хрена не понимаю, Андрей. Я ни хрена не могу взять в голову, что происходит. Это как-то связано с тем, что у твоего банка неприятности?
— Какие неприятности? — спросил Тоцкий взволнованно. — Ты-то откуда знаешь про неприятности?
— Ты чего, с дуба упал? В утренних новостях было. Весь город гудит. В больнице — и то говорят.
— Так. А теперь — подробненько. Что передавали? Что говорят?
— Ну, ты даешь! Говорят, что у вас там какие-то левые финансовые операции, чуть ли не воровской «общак» обслуживаете. Что банк работает с криминальными деньгами. Что-то вы там похитили…
— Ты сам слышал?
— Кое-что и сам. Говорили, что СБУ и УБОБ вами занимаются. По радио. В утреннем блоке. Сообщение пресс-центра. Ты что, Андрюха, действительно не знал?
— Что, похоже, что я прикидываюсь?
— Во, блин! Слушай, у меня у тещи деньги в «СВ» лежат, так что? Это — кранты?
За спиной Дианы зазвучал тональный набор. Тоцкий лихорадочно набирал номер.
— Не отвечает, — сказал он с отчаянием, через некоторое время. — Калинин со вчерашнего вечера не отвечает. Костя вне зоны.
Опять запищал номеронабиратель. На этот раз, на звонок ответили.
— Это я, Михал Михалыч. Да. Спасибо. Мне сказали.
Он молчал где-то с минуту, вероятно, слушая собеседника.
— Не может быть. Да, дядя Миша. Да. Я понял. Кто еще в розыске? Так. Костя жив. Не слушайте, что передают. Я с ним говорил после того. Одного не пойму, почему я живой? Да? Меня? Нет, я догадываюсь, что кто-то должен дать показания, дядя Миша, но почему я? Да. Да. Все замыкается. Да, только я. Михал Михалыч, если я только открою рот, то сядут все. Они что — идиоты?
Он опять замолчал.
— Михал Михалыч, да я все понимаю. И про методы, и про все остальное. Не ребенок. Нет. Не собираюсь. Вам Виталий звонил? Перевязали, но в течение суток нужна операция. Нет. Мой старый товарищ. Очень старый. Уверен. Мотнусь к сейфу и обратно. Понял. Если не получится — машинами. Да. Не буду я геройствовать. Спасибо. Да, дядя Миша. И вам — удачи. Я в долгу. Все! Все! Понял! Просто — удачи.
Он повесил трубку. Щелкнула зажигалка.
— И мне, — попросил Лымарь.
— Жопа, — сказал Тоцкий. — Вот какая ЖОПА! Знаешь ли ты, друг мой, Витя, что жопа — это не орган. Жопа — это состояние души.
— Что, совсем плохо?
— Ты даже не представляешь — насколько. Это не плохо. Это просто — п..дец.
— Что ты собираешься делать дальше?
— Отправить тебя домой. С благодарностью. Ты хоть от денег не откажешься?
— Ты, Тоцкий, совсем охерел? В морду хочешь?
— Не возьмешь, значит?
— Ты бы с меня взял?
— Честно? — спросил Андрей. — Смотря за что.
— Ты у нас капиталист, — сказал Лымарь. — Тебе можно. А я врач — мне тоже, вроде бы, можно, но я у тебя не возьму.
— Ты ни у кого не берешь, — констатировал Тоцкий, — ни у меня, ни у других. Не на то заточен. Ладно. Оттанцую при случае.
— Ага, — согласился Лымарь с насмешкой в голосе. — Обязательно. Если ноги не оторвут.
— Пришьешь. Ты ж у нас Айболит.
— Знаешь, Тоцкий, пришивает Айболит заиньке ножки. Ну, тому, которому их трамваем отрезало. А зайка плачет, заливается. Доктор, не надо! Не надо больше! Ну, на фига мне сорок ножек!
— Юмор у тебя черный, Витюша.
— Это, Андрей, лучше водки помогает. Ладно, посмотрю на нашу Анку-пулеметчицу еще разок.
Он опять возник перед ней, присел на корточки, чтобы лицо находилось на уровне ее лица и замер, склонив голову на бок, как птица.
— Уже легче?
Диана прикрыла веки, в знак согласия.
— Врете. Доктору врать нельзя. Я знаю, что плохо. Но могло быть хуже. Повезло.
Она опять закрыла и открыла глаза.
— Я сделал все, что было можно. Оставлю Андрею некоторые лекарства. В том числе — обезболивающие. Я бы сказал — до свадьбы заживет, — он улыбнулся, — но знаю, что вы замужем. Но, все равно, заживет. Обещаю.
Он легонько тронул ее щеку.
В комнату заглянул Роман, огляделся и поманил Тоцкого пальцем.
— Что там?
— Виталя «летуна» нашел. Только он того…
— Что того?
— Пошли, посмотришь.
— Витя?
Мимо Тоцкого и Романа в дверь протиснулся Марк, за ним и Дашка.
— Иди. Я давление еще раз проверю.
Тоцкий пробкой выскочил за дверь.
