«Отчего так долго?.. Как долго, как долго!..»
– Что случилось с такси, товарищ водитель?
– А ничего такого – легкое землетрясение: зажгли светофор.
– Остановитесь-ка… Мы приехали. Подождите. Я – мигом.
– Ах вон оно что? Я – ждать, а ты – наутек?
– Ладно. Если хотите, можете подняться вместе со мной, – высокомерно сказала Кира.
…Она дома. Приехала. Вон светятся ее окна… Значит, еще не ложилась спать… Скорей, скорей!
– Валентина Петровна!.. Простите. У нас… То есть у меня… Происшествие… В общем… Заплатите ему, пожалуйста. Пусть уйдет, пусть смоется…
– Что с тобой, девочка? На кого ты похожа?
Кира робко присела на ту приступку у вешалки, где галоши. Ржевская стянула с нее пальто. Кира икнула.
– Снимешь чулки?.. Снимай. Они – мокрые. Ну! Говори!
Вместо ответа Кира опять икнула.
– Ладно, давай помолчим. Успокойся. Пойдем-ка я чаю дам. Надень мои туфли. Нет, погоди, я налью тебе в чай коньяку. Не хочешь? Ну, хорошо. Я выпью чаю, а ты поикай, поикай…
И тут-то Кира перевела дыхание. И принялась говорить. Она говорила жадно, захлебываясь, перебивая себя, торопясь.
Это была ее первая в жизни исповедь.
– Все? – спросила Ржевская.
– Да. То есть нет… То есть все.
Ржевская встала и, опустив голову, тихо прошла по комнате.
– Девочка, почему они не дали ему гауптвахту?
– Не знаю. Ничего я не понимаю.
– Кира, здесь что-то не так… Успокойся. Завтра я пойду в институт и все образуется. Ну!.. Подними-ка голову. Улыбнись. Молодцом!
Ржевская села к столу и задумалась.
– Значит, вы целовались? В лесу? Нет, девочка, этого не бывает…
– Честное слово – было. И вот за это, за это…
– Погоди-ка… Вы целовались… А потом он взял тебя за руку… Не слушай меня. Я шучу, шучу.
Усталое лицо женщины с пиявками широких бровей, соединившихся у переносья, стало насмешливым и печальным.
– Шучу! Неужели не понимаешь? Ночь, дождик, чулки, которые ты порвала, твое заляпанное пальтишко – все это жизнь, жизнь… Она стучится в двери – к тебе. Это жизнь. Поняла?
– Нет.
– Счастлив даже тот человек, который остро чувствует одиночество.
– Не говорите так… Это – страшно.
– Да, страшно. Но это – жизнь. А он был когда-нибудь… груб с тобой?
– Был. Но мы помирились, и я простила.
– Деточка, я не совсем о том. Вы в лесу… Вас двое… Нет! Этого не бывает…
– Почему вы не верите, Валентина Петровна!.. Ржевская расхохоталась.
– А чего здесь особенного? Почему нам никто не верит?.. Лес! Подумаешь! Невидаль! Нельзя целоваться?
– Можно. Нужно.
– Валентина Петровна… Родная… Вы… Я… Я, кажется, поняла.
– Кира, разве я дала тебе право меня исповедовать! Ладно, шучу, шучу… Не обижайся. Я бы хотела быть очень старой. Старой-старой. Я хотела бы ждать своего старика. Хотела бы постареть, быть старой тувинкой… И чтоб мы жили в чуме.
– Зачем?
– А разве нехорошо?.. Или вот: пусть уж мой старикан – рыбак. Мы живем на Кубани. Домик у моря… Я жду, старик уходит на лов. Он меня называет «моя старуха»! У нас много-много детей… А ведь бывает такое, Кира!.. Не слушай меня. Вот трешка, щегленок. Иди! Завтра мы обе должны быть в полном вооружении. Надо выспаться. Нам предстоит бой!
…Такси подъехало к институту, и актриса увидела Киру у открывающейся и закрывающейся институтской двери. Лицо у девочки было испуганное.
– Успокойся, щегленок, я тут. Придется тебе убедиться, что бывают люди, которые держат слово. Обещаешь не волноваться? Я, пожалуй, пойду одна… О многом нужно будет поговорить. Вот пятерка: пойди поешь. По носу вижу, что ты ничего не ела.
В сером пальто и черном закрытом платье, ловко накрашенная и хорошо причесанная. Ржевская была моложава, эффектна. Ей предстояло «дело». (Она ли не помнила, что значит – чужое дело?)
Толкнула входную дверь, оглянулась… Кира продолжала шагать взад-вперед по улице, стиснув зубы, сжав озябшие кулаки в карманах плаща. (Откуда было знать Ржевской, что клетчатое пальто она нынче утром отдала Веронике.)
«Если все образуется, как говорит Валентина Петровна, – подкупала Кира судьбу, – я не позволю маме ходить за хлебом, стану обстирывать Ксану и Вероничку… Пойду уборщицей… Я…»
Она не могла придумать, какой бы ей принести обет посуровей, потяжелей…
«Я обреюсь наголо».
Сняв пальто, актриса поднималась по институтской лестнице. Здесь, в полумгле, она все еще была моложава, не худа, а стройна… А главное – до чрезвычайности элегантна.
На нее оглядывались. Это придало ей некоторую уверенность.
– Здравствуйте, – сказала она, входя своей легкой походкой в кабинет заместителя ректора. – Разрешите представиться. (Ржевская улыбнулась.) Не знаю, говорит ли вам что-нибудь мое имя?.. Вероятно, мало что говорит… Я – Ржевская, чтец. А в обиходе попросту Валентина Петровна.
– Рад. Чем могу служить?
– Всем, – сказала она.
Кабинет освещало яркое солнце, в дневном свете стало видно, что актриса неумеренно пользуется косметикой.
– Прошу вас, сядьте. Извините, я даже несколько потерялся… Непривычный, так сказать, посетитель…
Он подвинул ей кресло. Ржевская села.
– И я потерялась, – весело и доверчиво призналась она.
– Гм… Быть может, я должен вас предварить… Начало года… Смета на культнужды еще не утверждена.
