Ибо презирать она умела не хуже. Как всякая женщина, умело драпируя нелицеприятное чувство подчёркнутой нежностью, слегка чрезмерной требовательностью и железобетонной приверженностью идеалам равенства полов. Трагедия состояла в том, что она была настоящей личностью, а потому и доказательства последнего в виде неустанного самоутверждения за счёт партнёра ей совершенно не требовалось. Компромисс в подобной ситуации немыслим: он, наплевать, как его там звали, или утверждал примат вожака стаи, или отправлялся на свалку бывших воздыхателей, годами забрасывая яркую вспышку прошлого безликими поздравлениями с Новым годом, 8 Марта, днём рождения и ещё каким-нибудь Днём Парижской коммуны. Тоска по «простому женскому счастью», безусловно, в её собственном понимании, сначала заставила перебрать десяток-другой сожителей, покуда с презрительной ясностью не встал во весь рост – к несчастью, в переносном смысле – непробиваемый факт: мужчина, покуда накачанный до предела тестостероном, ещё мог худо-бедно соответствовать ей в постели, но, избавленный от переизбытка семени, превращался в мягкотелую аморфную массу без признаков манящей решительности. Эти несколько часов, а случалось, и дней, покуда градус похоти не возвращался на желанный максимум, становились нескончаемой пыткой бытом, родительской заботой, до смешного не имевшей ничего общего с нежностью, жалобами и претензиями. Лишённые эмоции вожделения, этого предвестника страсти, пустые до колокольного звона к заутренней обороты стрелок на массивных наручных часах она не готова была отдать, и начиналась операция «второй-третий».
Источающей обаяние молодой привлекательной девушке найти их не проблема, что уж говорить про буквально дышащую сексуальностью стройную насмешливую стерву, возбуждающую единственно уместное у окружающих желание: ударить, взять за волосы и отомстить. За красоту, за власть, за унижения, которые требуется проглотить, чтобы заполучить её… Таких она распознавала сразу и тут же отправляла в небытие – хуже нет возни с трусливым ребёнком, по воле случая удостоившимся чести подержать игрушку взрослых. Те, что делали вид, будто её не замечают, заслуженно отправлялись на скамейку запасных – на случай, если день окажется совсем не рыбным. Далее шли изнеженные матёрые сволочи, чересчур инфантильные, но всё-таки достаточно избалованные, чтобы брать, не размышляя об ответной милости, и, венец развития особи, чуть флегматичные бесчувственные твари, для которых женщина каким-то чудом не сделалась номером первым в списке мечтаний, стремлений и грёз. Последних уж совсем было наперечёт, но зато и вариаций любого психотипа с избытком. Оставленные мужья, стремящиеся запоздалым цинизмом наверстать упущенное, неудачные любовники, просто некрасивые или неловкие в общении, безответно влюблённые, безнадёжно больные – не цветком Венеры, естественно… Да мало ли их, жалких, раздавленных жизнью подростков, рождалось заново, торжественно обесчещивая укромности ненасытного тела, вспоминая, после многолетнего забвения, что такое на самом деле жизнь.
Ибо женщина не должна быть рутиной. В этом беда любого брака и сколько-нибудь моногамных отношений. Бесконечной сменой партнёров она достигала этого результата, с одной стороны, оставаясь притягательно редким наслаждением для мужчин и не скучая притом сама. Ей не чужды были любовь и нежность, наоборот, расцветая параллельно, в отрыве от плоти, достигали своего расцвета те давно уже позабытые качества, ради которых, надо думать, мы порой и связываем себя некими узами. Как никто прочий, она умела быть другом, именно потому, что с друзьями спала. Отбросив вечную натянутость полового вопроса, теперь можно было говорить прямо, шутить искренне и смеяться от души – не грезя её обнажённым телом в д
