Мысли о стуже, темени, спячке и людском стремлении к теплу и празднику природы возникали у Ковригина и при осмотре синежтурских подносов. Вряд ли на самом деле они могли служить подставками для самоваров и чайников. До того сами по себе были хороши и забавны, что рука хозяйская наверняка не посмела бы заслонить их другими предметами, куда разумнее и приятнее было бы пить чай вприглядку с весёлыми и грустными картинами на стене. В отличие от лубков в них была некая основательность степенной вещи, и не было разлитой в сюжетах лубков назидательности. Кстати, нередкими оказывались на подносах и зимние сцены. Катание на санках, игры в снежки, движение в запорошенной зелени сосняка обозов с дровами и вроде бы с сеном. Немало было сцен исторических, с личностями известными. А в последних работах возрождаемого промысла угадывались сюжеты из истории новейшей, и даже вызванные нынешними сериалами или какими-то местными синежтурскими событиями.
Джентльмены Острецова вынуждены были что-то разъяснять китаянкам.
– Есть у меня одно предположение, – прошептала Антонова, – о Лене… Но оно худшее из предположений, какие могут быть…
Ковригин прижал палец к губам. Потом указал на ухо. И тут же ему пришлось произнести:
– А вот и наша Хмелёва!
И действительно, прямо над ними на стене был размещён поднос с Хмелёвой-Мариной Мнишек в левом углу. Будто бы в традициях классицизма Петербургской Академии Художеств с сюжетами из «Илиады», изображался эпизод с Мариной-воительницей, заставившей в Дмитровском Кремле заробевших рыцарей Тушинского вора пойти в атаку на врага. Картина на подносе чуть ли не в метр длиной заставляла вспоминать и об известном полотне Делакруа. Но наша героиня не имела над головой знамени, ей хватило и сабли, и вышла на ратный подвиг она в гусарском бархатном костюме.
Надо сказать, что в связи с особенностью формы синежтурских подносов, в отличие от жостовских – круглых, с их волшебными и зловещими цветами, здешние, крупные, овально-продолговатые подносы располагали к изображению на них шествий, церемоний («Лучшие люди Синежтура приветствуют Александра-Освободителя»), долготерпеливых движений масс («Обозы, обозы, обозы…»). Марина Мнишек, кстати, появлялась на нескольких подносах (до того, значит, стала популярной в Синежтуре), но всегда в сопровождении либо во главе молодецкого воинства или тушинского сброда («мы длинной вереницей…»). Птица была не синяя, а чаще – красная, но и за ней шлялись куда-то и неизвестно зачем толпы. Какие зовы гнали их? Не было на подносах, хотя бы допущенных на стены музея, сюжетов сказочных, ни про царевен-лягушек, ни про аленькие цветы, ни тем более про заморских дитятей чудес – Золушек, Людоедов, деревянных мальчуганов, это Ковригина удивило, и он попросил Веру Алексеевну в своём тексте это явление объяснить.
– Хорошо, – сказала Антонова.
И всё же один мифологический (или фольклорный) персонаж, покрытый лаком, отыскался. Это был коричневый дракончик о шести лапах («дракончиком» он сразу стал в сознании Ковригина), возлежавший под шатром на диване, обитом шёлком, а зелёные существа неизвестной породы поливали его водой из леек. Вода, похоже, была горячая, от неё шёл пар. Рядом на задних лапах стояло ещё одно зелёное существо и на манер сандуновского пространщика предлагало дракону простыню. Вокруг шатра в пенных водах («Хиросиге!») вели хоровод зелёные же существа с перепонками на лапах. Ковригин отказался признавать в них лягушек. Ну, если только такие могли быть у Аристофана…
А на голове коричневого дракончика блестела золотом корона с мелкими зубцами.
– Это что за фрукт? – спросил Ковригин.
– Вы успели заметить, – сказала Антонова, – что в отличие, скажем, от Палеха и Мстёры, наши художники не считали нужным иллюстрировать сказки. И вот только этот дракончик с золотой короной… И о смысле его гадают двести лет. У Хозяйки Медной горы в услужении были ящерки. Возможно, в горах Железных вместо ящерок служили дракончики… Или вот вы знаете о мелких драконах, украшавших или стороживших китайский Монплезир Екатерины, они могли вызвать у графа Турищева желание подражать… Иные же утверждают, что такими были древние здешние василиски…
– Звали ли как-либо этого удальца с шестью лапами? – спросил Ковригин в надежде услышать «Тритонолягуш» или «Костик».
– Название ему – «Тот, чье имя произносить нельзя», – серьёзно сказала Антонова.
– Это уже нечто шаманское, – сказал Ковригин.
– Однако это так, – сказала Антонова.
И Ковригин понял, что далее говорить о «Том, чьё имя произносить нельзя» было бы делом бессмысленным, только приезжие (или проезжие) невежи досужим и, стало быть, пустым интересом могли вторгаться в чужие устои и тем самым создавать осложнения или даже опасности людям, принявшим в детстве и всерьёз предания и каноны родной стороны.
– Тот, чьё имя произносить нельзя, – повторил Ковригин. – Это даже не от шаманов. А от ацтеков. Или майя… Да, кстати, а дебютантка Древеснова ещё не появилась на подносах?
– Ещё не сподобилась, – сказала Антонова. – Но появится. Раз вы на неё поставили.
