– Совершишь большую ошибку! – испуганно воскликнул Дувакин. – Он этого только и ждёт. Репортёров держит наготове! И адвоката! Тогда мы проиграем! И из-за чего?.. Что же, по твоему разумению, Софья не была грешница?
– Была, – сказал Ковригин. – И в амурных делах, и государственных. И она была – Несвоевременная!
– Ну вот, – сказал Дувакин, – ну вот!
Ковригин минуты две походил по кухне, ноги отсиженные прогуливал. Потом подсел к Дувакину.
– А ты знаешь, что пошла мода на Софью? – и он рассказал о разговоре с Гусельниковой, о просьбе Свиридовой и двух милиционерах в снегу…
– Ну и что? – сказал Дувакин. – Ну, мода.
– Так некогда начиналось с Матроной Московской.
– Ну, ты сравнил! – воскликнул Дувакин.
– Мне важно разобраться, – сказал Ковригин, – кем была Софья Алексеевна и почему нынче возникла на неё мода.
– Ну и разбирайся! – сказал Дувакин. – Это не моего ума дело. И у нас сосуды почти целые. И я приехал сюда не ради полемик с тобой, а чтобы предупредить тебя о затеях Блинова. Нам главное, чтобы был готов новый кусок «Лобастова», а всякие Софьи – твое приватное дело…
– Кстати, – сказал Ковригин, – при следующей встрече с Блиновым, пусть и скандальной, расскажи ему, что Ковригин откопал какую-то потрясающую историю о связи Софьи с португалкой де Луной…
– Если получится, то расскажу, – пообещал Дувакин. – Но давай выпьем за Лобастова!
Через неделю Ковригину позвонила консьержка Роза.
Давно не звонила. Возможно, на неё произвела впечатление живая Звезда театра и кино. И теперь Роза так и сидела с открытым ртом.
В последние дни Ковригин из дома надолго не выходил, писал, цикл его лекций в Университете сдвинули на второй семестр, что Ковригина обрадовало. Писал он «Лобастова», а в «Софье» кое-что записывал, знакомясь с первоисточниками, в частности, нынче перечитывал записки французского авантюриста Нёвилля.
– Александр Андреевич, – услышал он, – это Роза.
– Очень приятно, – сказал Ковригин.
– Вы работаете?
– Да, пишу.
– Я рада за вас, – сказала Роза и произнесла кому-то третьему: – Он работает. Он занят.
– Это вы кому, Роза? – Ковригин положил на стол ручку.
– К вам просится пройти китаянка, – доложила Роза.
– Какая ещё китаянка? – удивился Ковригин. – Я не жду никаких китаянок.
– Высокая китаянка, стройная, но сдобная, – сказала Роза, – одежда дорогая, может, и не китайская, имя понять не могу, тарындычит, как шоу-Канделаки, ничего не поймёшь, но только по-китайски… Вроде бы не та, не ваша племянница…
– Пропустите её, Роза, – сказал Ковригин.
– Александр Андреевич, – приложив губы к трубке, шпионским шёпотом заговорила консьержка, – у неё два огромных чемодана, она будто бы проживать сюда явилась…
– И всё же, Роза, – подумав, сказал Ковригин, – пропустите её.
– Я вас предупредила, – сказала Роза, – как бы потом не пожалели… О вас и так пишут…
Что пишут о Ковригине и где, Роза рассказать не успела или не решилась огорчить жильца, отнесённого ею в разряд благонамеренных отличников. Ковригин же всё ещё пребывал в тексте Нёвилля и не нарушил пока состояние собственной сосредоточенности, а потому и дверь после курлыканья звонка открывал в тумане общения с выдумками Нёвилля.
– Принимай чемоданы! – прозвучало на чистом китайском, Ковригину доступном с детских пор. – Или ты выгонишь меня вместе с чемоданами?
– Ден сяо пин! – сказал Ковригин. – Что в переводе с китайского значит: «Я тебя люблю!» А чемоданы, полагаю, нам сейчас совершенно не нужны.
Чемоданы им действительно сейчас были не нужны, тем не менее китаянка с уважением к ним пристроила их на кухне.
– Не спеши, – сказала китаянка, – дай побыть перед тобой в этом гриме. И напои меня чем-нибудь.
– Как вас зовут, заезжая китаянка? – спросил Ковригин.
– Тао Хоа, – сказала девушка.
– Это же из «Красного мака»! – воскликнул Ковригин. – Это же Уланова!
– Из «Красного цветка»! – поправили Ковригина. – Мак – это опиум. В оперном театре мне сделали позавчера грим. Как я боялась, что не доберусь до тебя в образе Тао Хоа. Ну и как я?
– Ты прекрасна!
– Повтори!
– Я люблю тебя!
– Сейчас ты докажешь мне это… – уже шёпотом…
Доказал. Всю ночь доказывал. И доказал. Но и Наталья Борисовна Свиридова доказала, что она молода телом и умеет любить. Правда, никаких особенностей истинно китайской любви Ковригину предъявлено не было. Да и какие такие особенности были им сейчас необходимы? Ковригину и московские проявления чувств доставили радость и удовольствие. Не зря он жил в городе развитого и процветающего эротизма. И он понял, что никакую другую женщину он долго желать не будет. Может, и никогда не будет. И в этом его понимании, подкреплённом памятью студенческих лет, никакого приговора его свободам Ковригин углядеть не мог.
– А ведь мы совпали, Сашенька! – объявила Наталья утром. – Могли ведь и не совпасть. А совпали! Ты мой мужчина, а я твоя женщина! Пусть это и примитивная физиология с игрой гормонов, но это и требование вечного.
