Однако функционирование выражения права человека осложняется его, образно говоря, анамнезом. Оно довольно активно использовалось в русском литературном языке начиная с XIX в., однако с 70-х годов прошлого столетия было практически монополизировано диссидентским дискурсом, а в официальном пропагандистском языке стало функционировать как цитата из языка врага. В современной языковой и политической ситуации выражение права человека по-прежнему используется в традиционном правозащитном контексте, при этом оно фигурирует как чуждая ценность, враждебная идея в коммунистическом, «патриотическом» и охранительном контексте. Но одновременно с отторжением происходит попытка присвоения этого концепта в пропагандистском языке. При этом если в советском пропагандистском дискурсе ценность самой категории прав человека не подвергалась сомнению (утверждалось лишь, что, во-первых, права человека в Советском Союзе защищены гораздо лучше, чем на Западе, поскольку сама эта категория имеет «классовое» содержание, а во-вторых, что западная пропаганда педалирует тему нарушения прав человека в СССР с враждебными целями), то в современном антилиберальном дискурсе нередко критике с метафизических позиций подвергается сама идея прав человека.
Это необходимо учитывать при встраивании выражения права человека в либеральный дискурс. Кроме того, следует осознавать, что представление о правах человека связано с индивидуалистическим мировоззрением и, естественно, находится в сложных отношениях с религиозным мировосприятием.
<p>Свобода</p>В русском языке есть два слова, соотносимых с общим понятием свободы: свобода и воля. Кстати, в английском языке, в отличие, скажем, от французского и немецкого, тоже есть два слова для выражения смысла ‘свобода’: freedom и liberty. Однако соотношение между ними и связанные с ними ассоциации совсем иные, нежели у слов свобода и воля.
Сам факт наличия двух разных русских слов для выражения идеи свободы, значение каждого из них и семантическое соотношение между ними издавна привлекали внимание писателей, философов публицистов. Чаще всего высказывалась мысль, что свобода в общем соответствует по смыслу своим западноевропейским аналогам, тогда как в слове воля выражено специфически русское понятие, ассоциируемое с «широкими русскими просторами». Свобода предполагает законность и порядок, а воля отсутствие каких-либо ограничений. По сравнению с волей, свобода в собственном смысле слова оказывается чем-то ограниченным, она не может быть в той же степени желанна для «русской души», сформировавшейся под влиянием широких пространств. Характерно рассуждение П. Вайля и А. Гениса о героине драмы Островского «Гроза»:
Катерине нужен не сад, не деньги, а нечто неуловимое, необъяснимое – может быть, воля. Не свобода от мужа и свекрови, а воля вообще – мировое пространство.
Нередко специально подчеркивается различие свободы и воли, причем отмечается, что представление о воле плохо укладывается в философию либерализма, но зато ближе восприятию мира русского крестьянина. Можно в связи с этим упомянуть еще одно рассуждение П. Вайля и А. Гениса на ту же тему:
Радищев требовал для народа свободы и равенства. Но сам народ мечтал о другом. В пугачевских манифестах самозванец жалует своих подданных «землями, водами, лесом, жительством, травами, реками, рыбами, хлебом, законами, пашнями, телами, денежным жалованьем, свинцом и порохом, как вы желали. И пребывайте, как степные звери».
Радищев пишет о свободе – Пугачев о воле. Один хочет облагодетельствовать народ конституцией – другой землями и водами. Первый предлагает стать гражданами, второй – степными зверями. Не удивительно, что у Пугачева сторонников оказалось значительно больше.
В таких рассуждениях свобода воспринимается как общеевропейское или даже универсальное, общечеловеческое понятие. Процитируем замечания Д. Орешкина, который писал в статье «География духа и пространство России», опубликованной когда-то в журнале «Континент»:
