Парадокс голландской тюрьмы. Законодательство развитых стран естественным образом ориентировано на их собственное население. Для среднего голландца даже голландская тюрьма, где кормят по ресторанному меню и на выходные отпускают домой - все равно наказание. Однако ядро организованной преступности рекрутируется совсем из другой среды. Для алжирского араба, албанца или для нашего соотечественника, получившего в Нидерландах убежище непонятно от кого, тамошняя тюрьма является санаторием. Причем дело не только в материальном достатке, но и в системе ценностей. Для большинства голландцев полицейский - это помощник, уважаемый специалист. Насилие - нечто чрезвычайное, враждебное принятому распорядку жизни. Для тех, кто вчера приехал в Амстердам из тридевятого царства, тот же полицейский - враг, "легавый". Правдивые показания в суде - "предательство". А насилие - нормальный способ разрешения конфликтов как внутри семьи ("А вот я вчера свою-то поучил маленько" - "Ну, молодец!"), так и за ее пределами.
Юридическая наука занимается чем угодно, но не этими кричащими противоречиями. Слепа не только сама Фемида - слепы ее ученые секретари.
Между тем, либеральные политики очень точно выделяют в законодательных хитросплетениях ключевые звенья. Вот как фракция "Выбор России" блокировала принятие Закона о борьбе с организованной преступностью. Претензии:
будут обеспечены автоматически. Например,
Между прочим, наши газеты с похвалой отзываются об американской программе защиты свидетелей. Спору нет - она технически совершенна. Только никто не задается простым вопросом: почему вообще в цивилизованном обществе законопослушный гражданин должен всю жизнь прятаться как заяц, меняя фамилии, места жительства и профессии?
Но главное: либеральная юстиция упорно игнорирует специфику организованной преступности. Она видит в членах группировок частных лиц, совершающих (или не совершающих) конкретные уголовно наказуемые деяния. С таким же успехом войну в Персидском заливе можно было бы рассматривать как перечень личных конфликтов между мужчинами разных национальностей, единовременно обострившихся на территории Кувейта.
В полевых условиях довольно трудно определить степень личной вины: нажимал ли вражеский солдат на курок, командовал "пли" или только подносил патроны. Более того: само понятие личной вины теряет смысл, поскольку речь идет об отлаженной технологической цепочке, в которой результат невозможен без совершения целого ряда промежуточных операций, причем каждый, кто их совершает, прекрасно осведомлен о конечной цели.
А разумный полководец на войне стремится не к тому, чтобы "наказать" каждого конкретного неприятельского солдата, но прежде всего к дезорганизации вражеской армии как структуры.
Борьба современного либерального государства с мафией очень эффектна на экране телевизора - в боевиках. Но насколько она эффективна? Ведь само слово "борьба" можно понимать по- разному. Академическая дискуссия - тоже борьба, как и любое спортивное соревнование. Но спортсмен будет совершенно по- разному бороться с соперником на чемпионате - и с бандитом, который ворвался к нему в дом. Именно так американцы и англичане сражались с Гитлером и нацистской агентурой. Судебные процессы не продолжались по десять лет с бесконечными кассациями. Обвиняемых не освобождали под поручительство ближайшего отделения НСДАП. Зондер- командам не позволяли приезжать из Германии, чтобы среди бела дня расправляться с неугодными свидетелями или с журналистом, опубликовавшим антифашистскую статью. Все поправки к Конституции США не защитили проживавших там японцев от массового интернирования по одному только подозрению (кстати, не подтвердившемуся) в том, что они могут сочувствовать врагу.
