Состояние напряжённого ожидания, так, наверное, можно охарактеризовать обстановку, воцарившуюся на объекте с начала блокады. Ральф, и без того проводивший на командном пункте большую часть своего времени, теперь практически не покидал свой пост. Один из первых признаков его обеспокоенности проявился в том, что он стал ещё более сдержан. От прежней расслабленности и свойственной ему апатичной флегмы не осталось и следа. При иных обстоятельствах я мог бы позавидовать уровню его самообладания и самоконтроля. Ни словом, ни жестом он ни разу не выказал накопившейся усталости или степени своего беспокойства. Он не срывался на окружающих, все его распоряжения, как и прежде носили чёткий и лаконичный характер. Казалось каждое его слово было обдуманно им заранее, а каждая произнесённая фраза тщательно взвешена. И всё-таки, несмотря ни на что, охватывающее его волнение исподволь начинало давать о себе знать, понемногу просачиваясь из-под напускной маски мнимого спокойствия. На исходе третьей недели блокады лицо его осунулось, скулы заострились и исподволь, сперва неявно, а затем всё отчетливее и чаще в его глазах стало проступать нечто такое, что заставляло меня не встречаться с ним взглядом. Сразу я не смог подобрать правильную формулировку тому что как мне кажется я иногда видел в его глазах. Когда же я это понял, то лишился остатков душевного спокойствия. В глазах Ральфа читалась ожесточённая животная безысходность. Возможно всему виной моё разыгравшееся больное воображение, но превративший командный пункт в своё логово Ральф теперь напоминал мне большого загнанного в угол зверя. Обречённого, знающего об этом, а потому готового на всё и смертельно опасного в своей решимости зверя. Из всей нашей команды так виделось лишь мне одному. Мои напарники то и дело по нескольку раз в сутки наведывались к Ральфу, заглядывая к нему в надежде на получение свежих новостей лишь затем, чтобы вскоре вернуться обратно ни с чем.
Сорок пять суток длилось наше неведение. Сорок пять долгих суток, наполненных до краёв бессильной злобой, бездействием и неопределённостью. Изредка поступающие из центра успокоительные мантры с извечно завершающей каждое послание фразой "
Никогда ранее я не ощущал себя настолько некомфортно в окружении своих сослуживцев. Казалось бы, общая беда должна была объединить, сроднить нас перед лицом надвигающейся опасности, но ничего подобного не происходило. Что ж книги и фильмы опять лгали. Непрерывное напряжение сказывалось на всех, делая каждого из нас ожесточённее, раздражительнее, злее. Ральфу несмотря на несравнимо большую часть приходящейся на него нагрузки удавалось контролировать себя. У остальных это выходило куда хуже. Малькольм был подобен туго скрученной и взведённой пружине. Общаясь с ним приходилось тщательно выбирать слова чтобы ненароком не спровоцировать беспричинный и никому не нужный скандал. Джордж выглядел затравленным зверьком. От одолевающих его приступов страха мне сдаётся он растерял остатки сообразительности и действовал на выработанных за годы службы рефлексах, а учитывая специфику его интендантской службы многого ждать от него не приходилось. Чтобы добиться от него чего-то осознанного приходилось собирать в кулак всё своё терпение и волю. Однако и в таком случае достигаемый результат оставлял желать лучшего.
