Освещая дорогу прожектором своей ненависти, бродил он по ничейной земле. Все, что он видел перед собой, подтверждало его выводы. Война уже перешла во что-то иное; она взорвала собственные границы, и само понятие войны не соответствовало тому, что он видел перед собой. Непостижимая жажда убийства, зло, недоступное мысли, зло, покинувшее сферы человечности и живущее собственной жизнью. Ненависть, как некий оптический прибор, обострила его зрение, и он теперь видел истину с ясностью пророка. Когда французы пошли в атаку, он оказался в самой горячей точке. Он видел, как атакующие шли вперед с точно рассчитанной скоростью, как артиллерийские снаряды рвались перед ними, очищая им путь, словно занавес смерти, который они толкали перед собой штыками. Это был сплошной ад огня и истерических воплей, извержение вулкана, где роль кипящей лавы играла льющаяся потоками кровь. Люди гибли полками, их засыпало заживо в окопах, повсюду валялись оторванные руки и ноги, тысячи и десятки тысяч трупов покрывали пространство на тысячах квадратных километров. Но Николай Рубашов уже не замечал человеческих страданий. Он следовал запаху, он ничего не видел, кроме того, что освещал ему пронзительно-синий луч его ненависти… только плюнуть ему в физиономию, только сомкнуть руки на его горле и удавить его, удавить, удавить…
В один из дней, он не знал точно, сколько прошло времени, он остановился в полях под Сомме. Вокруг царила странная, призрачная тишина. Солнце пригревало ему лицо, колючая проволока скрипела, раскачиваемая легким бризом. С деревьев падали желтые листья, словно вдруг ни с того ни с сего настала осень. На трупах лежали мертвые мухи. Лягушки прервали свой вечный концерт, а с неба камнем падали птицы.
Он ничего не обнаружил, только почувствовал, как что-то удушающее заполняет его легкие, и глаза начинают слезиться. Полуослепший, он пошел по ветру, пока не добрел до немецких окопов. Вокруг полевой кухни, с еще дымящимися мисками на коленях, сидели мертвые солдаты. Смертоносные газы застали их за едой, некоторые так и остались сидеть с ложками во рту…
Шли недели. Вокруг него был мир невидимой смерти, смерти, являющейся с дуновением ветра. Но Николай не замечал ничего: его вел вперед другой запах, запах его гостя, запах, к которому ненависть его была привязана невидимым канатом, как корова к столбу. По ночам она вела его путаным следом по передовым; случалось, он останавливался и слушал жалобы и молитвы солдат, их мечтательные, хотя и искаженные резиной противогазов голоса, когда они говорили о своих девушках в Саарланде, Корнуэлле или Гаскони. Но они его не замечали, хотя он стоял, замерев, на самом краю окопов. Только, когда из груди его против воли внезапно вырывался возглас яростного отчаяния, они, с фосфоресцирующими от страха глазами, начинали беспорядочную пальбу, и он уходил, чувствуя, как пули задевают спину.
Наконец ранней осенью, он дошел до Фландрии. Ошеломленно глядел он на этот лунный пейзаж. Это был мир снарядных воронок, красного песка и пепла, на котором ничто не росло. Небо было затянуто гигантскими облаками пыли. Солнца видно не было, не говоря уже о звездах — здесь, на этом участке фронта, ежесуточно взрывалось не меньше миллиона снарядов.
Где-то между Биксшуте и Пашендале он нашел пощаженный артиллерийским огнем дом. Он совершенно оглох от непрерывных взрывов, он ничего не слышал, кроме постоянного шелестящего шума в ушах. Но запах был совершенно явным, он никогда не достигал такой силы с тех пор, как он стал свидетелем казни своего брата в Лотарингии.
Зажмурившись, он спустился в погреб. Запах теперь был везде, вокруг него и в нем самом, такой сильный, что у него закружилась голова. Он открыл глаза. Перед ним, ярко освещенный лучами его ненависти, сидел кот — тот самый пестрый ротный кот из-под Лонгви. Кот сидел неподвижно, уставясь на него, и в огромных очах его он прочитал пронзительную, неизбывную скорбь, скорбь, величины и силы которой хватило бы на все человечество. Душу Николая Дмитриевича заполнила тьма. Он хотел подойти к коту, но тот, мяукнув, сорвался с места и исчез. В ту же секунду исчез и запах.
Вдруг он почувствовал, что смертельно устал. Темнота закутала его невесомым своим одеялом, а перед внутренним взором все стоял этот странный кот с бессильно протянутой, словно в молитве, лапкой. Но что это была за молитва, Николай Дмитриевич понять не умел…
Когда он проснулся, его поразила странная тишина. Он поднялся по лестнице из погреба. Над ним голубело яркое небо, облака пыли рассеялись. Вокруг заграждений из колючей проволоки пробивалась зеленая трава, ветер носил обрывки бумаги, откуда-то донеслось мычание коровы. И он понял, что война кончилась.
