Действительно, во второй половине XIX века «креста и меча» для обоснования экспансии уже не хватало. В колонизации стремились поучаствовать все европейские державы, и каждая из них нуждалась в идеологии. Двумя столпами таких идеологий стали цивилизаторская миссия и расовое (национальное) превосходство. Примерно в то же время складывается идеология превосходства классового. К чему привело прямое столкновение этих идеологий, лишившихся к 1930-м годам всякого гуманистического флера, Конраду увидеть не довелось, однако в своих произведениях он последовательно развенчивает и ту, и другую, демонстрируя, как в самых разных обстоятельствах они становятся инструментом самовозвеличивания и подавления, насилия и грабежа. Так герой впервые опубликованного здесь рассказа «Анархист» – механик Поль, обладатель «горячего сердца и неокрепшего ума», сперва становится жертвой парижской банды, промышляющей во имя всеобщего равенства, а когда оказывается на другом континенте, управляющий скотоводческим хозяйством гигантской корпорации по производству суповых концентратов делает из него раба. Обратите внимание, как Конрад актуализирует проблему, в самом начале рассказа подчеркивая, что продукция этой фирмы благодаря рекламе известна всем и очень многие ею пользуются. Рабский труд механика Поля есть и в нашем разведенном бульоне.
Скептические взгляды Конрада на левую идеологию не позволяли советским переводчикам работать над некоторыми произведениями, что в свою очередь дало нам возможность сделать это чуть более века спустя после публикации. Критика колониализма и уникальный в своей многогранности опыт автора объясняют интерес, который проявляет к его творчеству постколониальная теория.
Теория эта изучает политику репрезентации: как в культуре колонизаторов изображаются завоеванные народы (а позднее и наоборот – как аборигены видят завоевателей), как художественные произведения работают на создание стереотипов, формируют и подкрепляют империалистское мышление, явно или скрыто оправдывают колониальные практики. Эту столбовую сегодня академическую дорогу в 1978 году проторил Эдвард Саид, опубликовав программный труд «Ориентализм», в котором подробно разобрал предрассудки о жителях Ближнего Востока, впечатанные в западную культуру ее лучшими представителями (например, Флобером и Лоуренсом Аравийским). Книга была переведена на тридцать шесть языков, принесла автору всемирную известность и, как это часто бывает, привлекла внимание к его более ранним работам. А первый труд, выросший из диссертации по английской литературе, которую Саид защитил в Гарварде, называется «Джозеф Конрад и вымысел автобиографии» [70]. Среди прочих важных рассуждений Саид показывает, как в произведениях Конрада отражается колониальная политика европейцев, их цивилизаторский энтузиазм и его, как правило неприглядная, подоплека. Для нас эта книга тем более интересна, что в ней рассматриваются все опубликованные здесь произведения, включая, разумеется, и автобиографию.
Биография самого Эдварда Саида перекликается с конрадовской, особенно по части встраивания в различные (и не всегда доброжелательные) культурные среды. Саид родился в Иерусалиме в 1935 году в семье палестинских христиан, которые после создания государства Израиль вынуждены были переехать в Каир. В возрасте семнадцати лет Саид впервые оказался в США, став первым студентом арабского происхождения на кафедре английской литературы Принстона. Опыт пребывания по обе стороны культурной границы позволил Саиду разглядеть и концептуализировать ориентализм – призму, через которую колонизаторы и колонизированные смотрят друг на друга.
Постколониальный дискурс немедленно перекинулся на Индию, Африку, Латинскую Америку и далее – весь мир. На просторы Российской империи трафарет постколониальной теории первым наложил Александр Эткинд, из чего получилась работа «Внутренняя колонизация. Имперский опыт России». В книге, объединяющей историографическую и литературоведческую традиции, автор дает новое прочтение московской экспансии как континентальной (внутренней) колонизации, а в произведениях русских классиков («Ревизор», «Мертвые души», «Очарованный странник» и прочих) усматривает черты колониальной прозы.
