Словно в ответ на его выкрик, факел звонко щёлкнул, ярко вспыхнув и щедро сыпанув вокруг колючие звёздочки искр.
– Не пужай мой светильник, – ухмыльнулся пришедший.
Правда, ухмыльнулся недобро.
Зловещая эта ухмылка на лице не задержалась, тут же и сползла, будто не рождалась вовсе… Пришедший наклонился вперёд, лицо вовсе скрылось в тени. Только белки глаз продолжали поблёскивать огненными бликами.
– Уже поболе двадцати годков, почитай, прошло, а я тот день как сейчас помню, – глухо заговорил он.
Двадцать годков… Нынче у нас 1607 год от Рождества Христова… Поболе двадцати… Это ж при великом государе Иоанне Васильевиче, когда он опричниной забавлялся…
Ох, славное времечко было-то! Жуткое, но славное!
Вернуть бы его!..
Иван Меньшой Воейков был тогда молод, силён, весел, удачлив… Да и в самом деле – без удачливости-то, разве б попал он в опричную тысячу, да ещё в Ближнюю государеву сотню?..
Так что ж, этот неведомый посланец – оттуда?.. Из буйной и греховной молодости?..
Не стар ещё… Сколько ж ему тогда было годков-то?.. Совсем, по всему, ещё малец…
– Да назови ж себя!
– Вряд ли вспомнишь, пополза, – снова недобро, одним ртом усмехнулся пришедший – ухмылка обозначилась только чуть съехавшей набок бородкой. – Сколько люду вы с татями-дружками тогда доли лишили… Кривоустов я. Георгий… Сын Михайлы Троежёна…
Кривоустов. И в самом деле, не упомнить…
При Гришке-Самозванце какой-то Кривоустов состоял, Фонькой звали… Родич этому, наверное… Да при боярине Воротынском того же прозвища подручный имеется, Лавруха, вроде как…
А Георгий… Не вспоминается…
– Вы с Ванькой Сукиным нашу усадьбу разоряли… Батянька мой Орешек-крепость от басурман свейских боронил, а вы, тати, нас зорили!.. Сукин-то сгинул где-то, не найти… А ты – вот он, свёл нас случай…
Сукин…
В памяти ворохнулось что-то…
– Изменился ты, тать! – продолжал Кривоустов. – Да только вот тут, в глазах моих, – он показал на свои зеницы, даже не прижмурившись, – ты навсегда остался. Как вы мамку мою во двор раздетую выгнали, и застудилась она!.. – и умолк, задохнувшись от гнева.
Уж не тот ли это случай, когда Васька Тёмкин ябеду на Сукина подал… – озарило Воейкова.
С Ванькой они тогда много накуролесили, есть что вспомнить, есть что отмаливать…
А как служба государева начиналась! Чудо как замечательно! И кто бы мог представить, чем завершится!..
Не дано человеку провидеть будущее! И счастье его в том!
Воистину: не бахвалься успехами, пока идёшь по жизни – итог её уместно подводить лишь перед ликом Вечности, на смертном одре, оплакиваемый детьми и внуками, друзьями и близкими, когда получишь окончательное отпущение грехов и святое причастие!
Ежели, конечно, Господь всеблагой явит на то свою милость! Если жизнью своей заслужишь такую кончину!
Да только разве ж думаешь об этом, о старости своей, да о кончине неведомо когда грядущей в окружении внуков, когда молод, силён, здоров, да ещё везёшь благую весть, возвращаясь с самой первой в твоей судьбе войны!
…Кавалькада всадников, простучав копытами лошадей по дощатому настилу моста, ворвалась в Новгородский детинец ясным августовским утром через Пречистенские ворота.
Ваньку Воейкова царапнул тревожный взор Богородицы, лик которой глядел со стены башни на всех, подъезжавших с моста через Волхов. Тоже, небось, вестей ждёт, заступница…
Охранявшие ворота стрельцы ещё загодя кричали:
– Ну что, братцы?.. С чем едете?..
– Победа! – крикнул скакавший впереди Иван Сукин – гонец Михайлы Воротынского. – Побили басурмана!.. Вдребезги!!!
– Разбили! – не в силах удержать радость, заорал и Ванька Воейков, сорвав с головы шапку и размахивая ею. – Победа!..
– Слава! – потрясая бердышами, дружно, радостно, хотя и вразнобой вскричали стрельцы-привратники. – Спасены!.. Спасибо, Господи!.. – и крестили подъехавших. – Благослови вас Господь за добрую весть, братцы!..
– Где государя-то искать, служивые? – на мгновение чуть придержав кобылу, спросил гонец.
– В Софии он, молится!..
Благодарственно махнув рукой, Сукин решительно взял правее – видать, случалось бывать в Великом Новгороде и раньше.
Вокруг строгого высокого Софийского храма с белёными стенами толпился народ: ратники, мастеровые, монахи… Заслышав торопливый топот множества копыт, оглядывались, а, увидев трепещущий над вершниками вестовой флюгер, поспешно расступались.
