Куда там! Царевич уже понимал, как строго его накажут. Продолжая пылать праведным гневом, он рванулся к двери, не в силах сдерживать клокотавшие в его груди чувства. Никс бежал по столовой, задыхаясь от слез, и совершенно не знал, что с собой делать.
На лицах гостей застыло дурацкое выражение: мы знаем, что ничего не произошло. Принц Ольденбургский хлопал глазами, не понимая, в чем дело: последнюю фразу царевич проорал по-русски. Мария Федоровна не подавала вид, что смущена, но поменяла цвет с пудрено-белого на пунцовый. Великая княжна торжествовала: претендент сам опозорил себя. Должна ли она что-нибудь говорить, доказывая его ничтожность?
И только один государь был доволен. Он, конечно, изобразил лицом смятение. Но голубые живые глаза одобрительно взирали на картину семейного бедствия. Пока его родные, как лебедь, рак и щука из басни Лафонтена, тянули каждый в свою сторону, он избавлялся от их опеки и получал возможность твердо, без помех вести свою линию. Като выйдет за этого шута. Русские корабли встанут в Ольденбурге и парализуют любые действия союзных французам голландцев на Балтике. Если шведы не пошевелятся – а они получили знатный урок – Петербург будет защищен.
«Какие, однако, хорошие чувства владеют братцем Николя! Только бы он научился ими владеть!»
Обед был испорчен, и еще до горячего Мария Федоровна подала гостям знак расходиться. Что крайне не понравилось Крылову, минуту назад прикончившему пятую порцию черепахового супа. Только он нацелился на жаркое, и на суфле, и на страсбургские колбаски…
Но августейшая вдова позвала баснописца к себе в нижние покои, где за чайным столиком предалась жалобам на судьбу.
«Я решил, что моя честь будет запятнана, если я не попрошусь у императора в Молдавию».
Флигель-адъютант вымолил у его величества краткую аудиенцию, и государь с легким недовольством согласился. Он принял Александра Христофоровича в своей прежней гардеробной – тесной комнате с полосатыми ситцевыми обоями и множеством комодов. Перед возвращением в столицу император хотел переодеться. Шейный платок, рубашка – все вспотело.
С замирающим сердцем и со скрещенными за спиной пальцами Шурка предстал перед императором.
– Ваше величество уезжает в Эрфурт. Я хотел умолять включить меня в свиту.
– Мадемуазель Жорж тоже едет, чтобы играть перед своим императором, – с легкой усмешкой кивнул государь. – Наполеон обожает трагедии. Так, в чью свиту вы хотите быть включены?
Бенкендорф пережил унижение молча. Да! Тысячу раз да! Жоржина приглашена в Эрфурт. А он должен остаться в Петербурге и беситься при всякой депеше оттуда!
– Послушайте, Александр Христофорович, – ласково произнес император. – Вы сами хорошо понимаете, почему не можете поехать. Не заставляйте меня отказывать вам.
– Я умоляю, – повторил полковник, готовый упасть на колени. – Или дайте разрешение на брак. Пусть она уедет в Эрфурт уже моей женой.
«Мать права, бедняга спятил!»
– Это совершенно невозможно! – вслух произнес государь. – Вы видели, как себя повел за столом мой брат Николя? Вы ведете себя еще хуже. Но ему двенадцать, а вам двадцать шесть.
Бенкендорф молчал. Умом он понимал правоту всех, кто пытался наставить его на путь истинный. Но сердце кричало от боли.
– Я хочу выразить вам высочайшее благоволение, – между тем продолжал император, – за то, что вам удалось отвлечь мою дорогую сестру Като от мыслей о Вене. Если бы ее дуэт с матушкой продолжал в унисон песни об австрийской короне, это вовлекло бы Россию в бесконечные и кровавые хлопоты.
Шурка слушал одобрительные слова и не слышал их.
– Вот на такой случай вы и привезли Жорж, – с улыбкой заключил государь. – Надеюсь, она, сама того не сознавая, еще не раз послужит нашим интересам. Теперь о вас.
Полковник напрягся.
– Я решительно не понимаю, что держит вас в столице, – жестко продолжал Александр. – Одну войну вы уже пропустили. Другую вот-вот пропустите. Моего благоволения нет ни на то, чтобы вы ехали в Эрфурт, ни на то, чтобы оставались в Петербурге. Отправляйтесь в Молдавию[23].
«И забудьте Жорж», – этого император не сказал вслух, но Бенкендорф сам договорил про себя.
Если бы он мог!
«Все наше усердие было направлено на то, чтобы избегнуть наказания».
Вместо того чтобы следовать от главного входа, мимо клумбы, через липовую аллею к своему экипажу, Бенкендорф вышел из боковых дверей, обогнул дворец и спустился по косогору к реке.
