С пригорка были видны противоположный берег Чулыма, лес, и река сверху казалась круглой, похожей на огромный витой жгут, окрашенный желтой изменчивой краской. Далеко шел катер, переливались красные огоньки, мягко светили зеленые бакены. Пашкина оголтелая музыка отчего-то не мешала ночной тишине, и она была глубокой, тяжелой, сквозной.
Когда оцепенение прошло, Лида встряхнула плечами, словно выходила из холодной воды, и поправила растрепавшуюся прическу. «Пойду к Вадиму Сергеевичу, — тихо подумала она. — Пойду посижу с ним!» Однако она еще несколько минут стояла на месте, не в силах сделать первый шаг. Потом она вспомнила, что Вадим Сергеевич на бревнышке сидит одиноко, что у него грустные плечи и что он ее робеет. Тогда Лида вышла из укрытия, бесшумно подшагав к Вадиму Сергеевичу, осторожно села на кончик бревна. Взяв руками косынку за уголки, она исподлобья посмотрела на учителя, и он обернулся. Увидев Лиду, Вадим Сергеевич невольно подвинулся, хотя бревно было длинным. В ответ на это Лида улыбнулась и спросила:
— А вы чего не танцуете, Вадим Сергеевич?
Вышитая рубашка славно сидела на широких плечах Вадима Сергеевича, на белой материи четко выделялся его крепкий, выпуклый подбородок. В вышитой рубашке Вадим Сергеевич казался простым, понятным, малопохожим на того учителя, который любил носить черные костюмы. И лунный свет помогал: лицо казалось свежим, запавшие глаза — мягкими, молодыми, а каштановые волосы золотились.
— Надо бы танцевать! — шутливо сказала Лида и потрогала Вадима Сергеевича за рукав вышитой рубахи. — Будете получать физическое развитие.
Лида была здоровой девушкой, у нее были крепкие нервы, думала она незамысловатыми мыслями, и такого пустяка, как доброе молчание Вадима Сергеевича, ей было довольно для того, чтобы прийти в себя. Уже в ту секунду, когда Лида трогала учителя за рукав, у нее было такое чувство, словно она не стояла пятнадцать минут назад перед стыдящимися ее людьми, словно не с ней, а с кем-то другим произошло нелепое на пятачке утрамбованной, земли. Не умеющая долго заниматься сама собой, Лида уже хорошо чувствовала себя. «Уладится, обойдется!» — подумала она.
— Если не хотите танцевать, идемте гулять! — предложила Лида. — А можно пойти в клуб, послушать новые пластинки.
Она терпеливо ждала ответа. Ей была привычна мысль о том, что мужчины — главные люди на свете, что с их причудами и желаниями нужно считаться. В этом убеждения Лида была тверда, и даже ее любимая преподавательница Галина Сергеевна, утверждающая, что в современном браке мужчина и женщина должны быть равными, не могла переубедить Лиду. От матери, бабок и прабабок Лида усвоила мысль с том, что хороша только та семья, где жена охотно подчиняется мужу, где муж — глава, хозяин, распорядитель. Потому она спокойно ждала ответа, а Вадим Сергеевич все смотрел на нее и молчал.
Пашка Доможиров уже играл «Рябину», девушки тихонько пели, и Лиде было хорошо. Река вся лежала перед глазами, пересеченная лунной полоской, блестящая, теплая. Лицо Вадима Сергеевича по прежнему было задумчивым, и, наверное, от этого было трудно понять, о чем он размышляет.
— Не хочется гулять, не хочется танцевать, не хочется разговаривать, — еще немного помолчав, полусерьезно сказал он и тихонечко вздохнул. — Ничего не хочется, Лидия свет Васильевна!
Он опустил голову, и Лида поняла, что происходило с Вадимом Сергеевичем, — его не было на берегу Чулыма. Учитель был там, где шли лунной улицей деревни студенты. Вадим Сергеевич потому и сидел на бревнышке, что отсюда хорошо было видно всегда оживленное личико студентки Страховой, большие глаза Былиной, стройные спортивные фигуры парней. «Пусть себе сидит на бревнышке!» — подумала Лида об учителе и тихонечко поднялась, пошла в ту сторону, куда смотрели глаза.
Впереди лежали огороды, вилась узкая тропка, загибался березовый околок; как куличи на пасхальном столе, темнели стога сена, блестела высохшая стерня, светлый горизопт казался близким. Лида шла и шла. Тропа нырнула в березы, повеяло холодком от болотца, потом березнячок оборвался, под ногами зачавкало. «Пусть себе сидит на бревнышке!» — во второй раз подумала Лида и поторопилась выбраться из низины.
Она прошла еще метров сто, остановилась, прислонившись спиной к старой талине, подумала в третий раз: «Пусть себе сидит на бревнышке!» Потом она заплакала, хотя плакать но хотела. Слезы сами потекли из глаз, в горле перехватило. Лида давилась слезами и вздрагивала, лицо у нее сделалось некрасивым, сморщенным, она раскачивалась из стороны в сторону, словно собиралась танцевать вальс.
