Лида медленно повернулась к столу, в груди ее все отяжелело, набрякло, она с трудом перевела дыхание, пытаясь успокоиться, унять волнение, но справиться с собой не могла и невольно обернулась в сторону Дмитрия Ивановича.
— Я тут, читай, Лидушка.
— Да-да…
И стала искать нужную страницу. Потом по-девчоночьи всхлипнула плаксиво и принялась читать там, где взгляд ее выхватил волнующие строки:
— «Вставая с первыми лучами, теперь она в поля спешит и, умиленными очами их озирая, говорит: «Простите, мирные долины, и вы, знакомых гор вершины, и вы, знакомые леса; прости, небесная краса, прости, веселая природа; меняю милый, тихий свет…»
Лида всхлипнула и опять оглянулась в сторону Дмитрия Ивановича. Но он сидел погруженный в себя, завороженный стихом, печальный и таинственный.
— Ты что же, Лидушка, остановилась? — и поднял на нее усталые глаза.
— Тяжко мне, Димитрий Иванович, читать это…
— Еще немножко, а то уж и уходить надо.
— Как уходить? — простонала она. — Разве ты не совсем пришел?
— Нет, только посмотреть на тебя.
Лида не выдержала и бросилась к нему, желая обнять, прижаться и замереть в объятиях!
Но Дмитрия Ивановича уже не было в комнате, она сбила пустой стул, дернула дверь, больно ударилась о косяк, упала, вновь вскочила, завертелась по кругу, скинула крючок, выскочила в сени. Дмитрия Ивановича и след простыл.
Вечером Илья Ануфриевич нашел ее в холодной комнате среди раскиданных книг, заплаканную и совсем обезумевшую от горя. Подогнал сани, завернул Лиду в шубу и вновь отвез домой. А дом Селивёрста заколотил — и ворота, и двери, и окна.
Лида пролежала в постели почти до самой весны. Все диву давались, что болезнь ее оказалась столь непоправимо глубокой и затяжной. Случалось и прежде, когда душевная хворь на кого-то из лышегорских девушек находила. Страдали они, мучились, но шло время, и постепенно возвращались к заведенному порядку. Конечно, тускнели, однако жизнь брала свое и приносила хоть какой-то покой. А тут чем дальше, тем болезненней, горше и мучительней становилась жизнь Лиды. Совсем как дитя малое стала, ни ума ни разума, лишь тихая, гнетущая тоска занимала ее всю без остатка.
И уж те немногие, кто еще осуждал ее за невоздержанность, за измену Селивёрсту, теперь проникались сочувствием, понимая, что прихотливая плоть, пусть даже самая пылкая, необузданная, так долго властвовать над человеком не может. У невоздержанной страсти жизнь всегда бывает скоротечная, короткая, как дождь июльский прошумит падучим ливнем, пусть даже обильным, но глядишь — опять солнышко сверкает и жизнь тешится в теплых лучах.
А с наступлением весны, когда кругом подсохло и трава молодая в добрый рост пошла, Лида как-то днем ушла из дому и пропала. Кинулись искать, но не тут-то было, как сквозь землю провалилась.
Лишь недели три спустя кто-то случайно встретил ее на лешуковских пашнях в Верхнем заулке. Окликнул, но она, не оборачиваясь на зов, перешла поле и скрылась в березняке.
Илья Ануфриевич с сыновьями поспешил туда, но сколько они ни ходили, ни кричали, по кустам ни шарили, Лиду так и не встретили. Илья Ануфриевич не успокоился, каждый день отправлялся на поиски, и все безуспешно. Наконец старики лышегорские, видя, что зря он силы тратит, стали его уговаривать: «Брось ты, Ануфриевич, маяться. Раз она жива, да в лесу, то лес и вылечит ее, и разум вернет. Нет лучше лекаря от печали и душевной тягости, чем лесной покой. Не мешай ей, пусть так поживет».
За посевными заботами весна прошла незаметно. Лето наступило, и уж осень багряным холодом дохнула… О Лиде ни слуху ни духу. Все лето ее никто не видал.
Снова Илья Ануфриевич забеспокоился, сыновей в соседние села послал поспрашивать, ненароком не встречалась ли кому-нибудь она.
Но никто Лиду не встречал.
Разом и время осенней охоты подоспело. Мужики, как водится, снарядились в самые глухие места, на дальние озера, в глубь лесов, где обитали дичь непуганая и зверь неосторожный.
Сам Илья Ануфриевич собрался на медведя. Подобралось с ним человек пять. Поднялись они в верховья речки Тюрино. И вышли на след рослого медведя. Да решили не спешить, подождать до зари, уж брать, так наверняка.
Вечером сидели у костра, ну и, как обычно, веселили друг друга охотничьими небылицами. Вдруг за спиной у Ильи Ануфриевича, не далее как в трех шагах, ветка хрустнула, и так гулко, как выстрел посередь ночи. Все пугливо обернулись, опасаясь, что медведь, не спросясь, сам к ним пожаловал.
А у дерева стояла Лида, босая, косматая. Сарафан на ней обтрепался, волосы распущены, как ведьма лесная.
Мужики так и ахнули.
Илья Ануфриевич спешно вскочил и к ней бросился: «Лидушка, солнышко ты мое ясное, пошто от отца прячешься…»
Она же с воплем кинулась прочь от костра, в темень ночи. Эхо рванулось ввысь и легко понесло над вершинами деревьев ее тяжелый, надломленный крик.
В темноте они ходили по лесу и звали ее, уговаривали выйти, но она не откликнулась на уговоры. А с рассветом все разошлись в разные стороны, настойчиво искали ее, но не нашли. И медведя не завалили, кто-то заботливо увел его подальше от человеческого азарта.
