...Шоу закончилось, и девчонки уже вышли на улицу, когда он снова появился в гримерке, где оставалась только я.
— А? Ты? — пьяно пробормотал он. — Что-то я хотел сказать...
— Ты хотел спросить про пизду.
— Да! Точно!
— Ну чего, показывать? — поддела я.
— Да? Естественна!..
Он чего-то хорохорился и пытался скрыть свое крайнее смущение. По всей видимости, ему уже ничего не хотелось, но давать обратный ход, даже несмотря на всю нелепость и комичность ситуации, он не привык. А я, в свою очередь, так привыкла к врачебным осмотрам, что одна санация в исполнении пьяного шоумена не смущала меня никак! Я подняла подол чтобы снять трусы.
— Не надо! — вдруг буркнул он и убежал.
День рожденья грустный праздник —
Утром у кровати тазик.
Мне кажется, я рождена для сцены. Когда выходишь под божественный свет прожекторов, все болячки и проблемы растворяются в праздничной ауре. Испаряется все физическое, даже сильное желание сходить в туалет, остается только духовно-нематериальное. И только одна беда на сцене не проходит, а напротив усиливается — насморк! Правда, когда танцевала под Лебединского, в том, чтобы вытереть сопли, не было большой проблемы. Но сейчас у меня появился второй номер под Мэрилин Монро. Трахтенберг и ее тоже не считает полноценной женщиной. По его мнению — это разрисованная кукла, обычная дура и кривляка, каких пруд пруди. Я, конечно, так не считаю, и наоборот, ею восхищаюсь. Так вот, танцуешь в ее «образе» и понимаешь, что сейчас хлынет из носа и зальет весь первый ряд. Убрать соплю более-менее элегантно не получается никак.
...В отличие от насморка, с охранниками я научилась бороться. Они хамят — я хихикаю, они оскорбляют — «кошу» под дурочку. Со временем ко всему можно адаптироваться; главное — соображать, что, как и почему. Все время прикидываться идиоткой и подыгрывать. Так же в разговоре с бойцами дверного проема себя ведут и Трахтенберг, и некоторые из мужчин-артистов в облегающих трико, охрана не особо уважает их за то, что те работают практически голыми. Так что все мы тут — соратники по борьбе с воинствующей серостью.
...Сегодня день рождения Муфлона, но это, конечно, не колченогий горный козел, а замечательная, стройная козочка с высшим хореографическим образованием. Толпа народу едет отмечать знаменательное событие в сауну, разумеется включая Трахтенберга и исключая бандосов-охрандосов, хотя те и заподозрили, что намечается пьянка, и даже пытались сесть «на хвост», но мы убедительно зевали и говорили, что устали и разъезжаемся по домам...
— А не выпить ли нам?! — Роман поднимает тост.
Он и на отдыхе работает тамадой, пытаясь собрать в
едином порыве пьяный распаренный народ, завернутый в простыни и полотенца.
— Муфлонина, я знал тебя, когда ты еще была невинной девочкой. Ты, стесняясь, прикрывала грудь и хотела танцевать только топлес. Потом ты прикрывала пизду! А сейчас — ты у нас танцуешь порнономера и хоть бы хуй!
— Там не хуй, а морковка! — хихикнула я.
Девчонки в этом номере использовали морковки
вместо фаллоимитаторов, вставляли их в себя, работая под чардаш Монти. Распиздяйка Муфлон всегда теряла свою морковку перед выходом на сцену.
— Не морковка она, а блядь! И че ты ржешь Хельга?! — поинтересовался Роман строгим пьяным голосом и тут же вернулся к теме: — А давайте выпьем за связь сельского хозяйства в лице моркови и звероводства в лице, то есть жопе этой страхо-козлицы!
Пьянка бойко неслась по давно накатанным рельсам. Пить коллектив умел и любил. Горячий пар
добавлял градус. Я приходила в себя, только залезая в холодную воду бассейна.
Где-то после пяти-десяти тостов и состоялся у нас с Ромой первый задушевный разговор. Ему, наверное, как и многим болтливым людям, чтобы хорошо поговорить, надо хорошенько выпить.
... Помню, как сидел он на кромке бассейна, болтая волосатыми ногами в воде, и в странной, свойственной некоторым мужчинам попытке извиниться наезжал на меня:
— Ну зачем ты это сделала, ну объясни?! У тебя же высшее образование! Работа была блатная. А что сейчас — занимаешься показухой?
— Какой «показухой»?
— Ну, пизду показываешь за деньги!
— Зато, Ромочка, я стала женщиной!
— Какой там, в пизду, женщиной?!..
— Самой что ни на есть пиздатой! И работаю в кабаре. А кабаре — это почти театр.
— Ага! Только ты там работаешь препаратом.
— Лекарством, что ли?
— Дура ты! Препаратами называются экспонаты в анатомическом театре. Мне вот каждый раз неловко над тобой глумиться. Ведь все равно это — унижение человеческого достоинства! И это не есть хорошо, хотя я и пытаюсь перевести все в шутку.
— Ну, может, я не идеал, но чем природа... и врачи наградила, тому и радуюсь. А если за это еще и платят — совсем хорошо.
