— Я убил Боргри! Слышите? Это я его убил! Из-за этого я весь уик-энд просидел в лифте!
Он не может дольше сдерживаться, выкладывает множество противоречивых деталей.
— Замолчите! Я приказываю вам замолчать!
— Нет! Дайте мне сказать! Я не могу так больше!
Присутствующие раздосадованно переглядываются. Его уводят.
В камере записывают его показания. Потом он ждет.
Он чувствует себя почти что счастливым, такое облегчение принесла ему исповедь. Он снова стал таким же человеком, как и другие, вернулся в свою собственную жизнь.
На следующий день он входит к следователю с высоко поднятой головой.
— Куртуа, — говорит следователь, — вы ссылаетесь на это преступление, чтобы доказать свою невиновность в другом. Вероятно, это плод вашего воображения, подстегнутого чтением газет. Или же вы руководствовались стремлением нести ответственность за менее гнусное убийство, чем то, которое вы совершили. — Следователь с довольным видом прогуливается по кабинету, заткнув большие пальцы за пройму жилета. Жюльен пока не улавливает смысла сказанного им. — Однако правосудие готово прислушаться к вашим словам, если вы представите хоть малейшее доказательство в подтверждение вашего признания.
— Доказательств нет, господин следователь. Я уничтожил все улики, так как не думал, что меня обвинят…
Следователь не дает ему договорить и обращается к адвокату:
— Ну, теперь вы убедились, мэтр?
— Но ведь я признался! — Жюльен изумлен.
— Выслушайте моего подзащитного до конца… — колеблется адвокат.
— Как вам угодно! — раздраженно соглашается следователь. — Но все улики, которыми мы располагаем, говорят о том, что преступление в Марли совершил Куртуа!
Он сердится и с шумом задвигает ящик письменного стола. Жюльен прикрывает уши руками, произносит умоляюще:
— Только не двери! Что хотите, только не двери!
Следователь жестом обрывает его.
— Не начинайте опять симулировать, прошу вас. Психиатры признали вас на сто процентов вменяемым. Отдаю вам должное за выдумку с лифтом. Технически это возможно. Мы проверяли. К сожалению, практически это маловероятно, особенно учитывая свидетельские показания…
Адвокат наклоняется к Жюльену и мягко произносит:
— Этот Боргри, которого вы якобы убили, Куртуа, покончил с собой. Я внимательно изучил дело. Если бы вы могли мне помочь хоть за что-нибудь зацепиться!
Жюльен тщетно пытается собраться с мыслями.
— Господин следователь, — вновь заговаривает адвокат, — не следует, однако, забывать, что неоспоримое доказательство самоубийства Боргри, обычное в таких случаях письмо — «решив уйти из жизни» и так далее, — отсутствует.
— Согласен, — спокойно отвечает следователь.
Адвокат поворачивается к Жюльену, испустив удовлетворенный возглас. Жюльену такой поворот дела тоже нравится. Сумасшедший поезд возвращается на свои рельсы. Это положительный момент…
— Согласен, однако при одном условии. Пусть Куртуа откажется от выдумки с лифтом. В таком случае я охотно допускаю, что Куртуа убил Боргри, инсценировав самоубийство… Так было дело, Куртуа?
Жюльен несколько раз кивает. Следователь улыбается.
— Но, не удовлетворив свой кровожадный инстинкт, он отправляется в Марли. Если вы этого хотите, я с удовольствием добавлю к делу и убийство подпольного банкира!
— Но лифт, господин следователь, — в голосе Куртуа слышны слезы.
— Смешно! Все это игра воображения. Вскрытие установило, что Боргри умер между половиной шестого и половиной седьмого вечера. Ваша секретарша, Куртуа, категорически утверждает, что в это время вы не покидали свой кабинет.
— Погодите… Погодите… Мне надо подумать.
— Вот-вот, — кивает следователь, — подумайте. Может быть, в следующий раз вы найдете что-нибудь поумнее. — Он встает. — Но следующего раза не будет. — Его рука рубит воздух, как нож гильотины, подчеркивая слова «не будет».
Жюльена Куртуа охватывает то странное спокойствие, которое испытывает человек, смирившийся наконец с неизбежной катастрофой. Абсолютно все двери захлопнулись. Бояться больше нечего. Молча, не торопясь, он подходит к двери кабинета, открывает ее и с силой захлопывает, чтобы доказать самому себе, что он больше не боится. Но все же, не сдержавшись, вздрагивает.
— Господин следователь, — говорит он невыразительным голосом, — все кончено. Ничего не осталось. Я сам уже не знаю, кто из нас прав, вы или я. Важно одно — для меня завтра больше не существует. Некоторым образом даже чувствуешь себя спокойней. Знаете, как в делах, когда расплачиваешься наличными. Понимаете… Надеешься, надеешься… и… — Он грустно улыбается. — Надежда — это жизнь в кредит. Отчаяние — расплата наличными.
