По логике, если разгрызть таблетку, она быстрее подействуют. Фу, как горько! И это только первая. В принципе, любые таблетки, какие не возьми, все такие противные. Папа говорил — это специально, чтобы у человека рефлекторно не возникало желания поболеть.
Вторую таблетку будем глотать, запивая кипячёной водой. Почему кипячёной? Не всё ли равно какой? Вода, она и есть вода. Основа всему. Жизнь и смерть. И, словно напоминанием о своей значимости весь день за окном льёт. Точнее, лило полчаса назад, сейчас просто моросит. И так с утра до вечера. Я знаю, я чувствую, что это не дождик, это само солнце, отгородившись плащом облаков, плачет, не в силах видеть людскую подлость. Особенно одного из них.
С третьей таблеткой забыть, забыть его, забыть. Всё, что связано с этим мальчиком должно быть зачёркнуто, сожжено и зарыто. Ну, скажите, есть ли более страшный грех, чем надругаться над любовью. Поиграть, как кошка с мышкой, не убивая сразу, а затем, содрав кожу, оставить истекать болью. У бабников в аду должно быть своё место. Пусть в мусульманской геенне их пытают видом обнажённых гурий, в нашей черти обязаны передавать их в руки обманутых этими стервецами. Чтобы те калёным железом, железом…. Скорее ещё таблетку пока вновь не заколотило от злости.
Четвёртая…. Это же лекарство. Капли забвения. Ты забудешь, тебя забудут. Потому уходить надо осенью, когда за окном тоскливо и промозгло. Серые дома, серые улицы, серая я. Разбить зеркала, чтобы не отражалась в них банальная серость, которую не за что полюбить по-настоящему. Не За Что! Глаза невыразительные, нос большой, волосики тонкие, никакой косметикой ни исправить, ни скрыть. За что и почему? Одним красота, а с ней любовь и всё-всё-всё, а другим заполнять собой вакуум. Не хочу, не хочу заполнять вакуум, быть средой, фоном, планктоном. Таких никто не любит, как не любят серую, слякотную осень, что сейчас за окном. В такие дни сама природа не даёт повода по-щенячьи радоваться всяким пустякам. Самое время уходить. Именно сейчас меньше всего осудят твой поступок а, может, и поймут, и посочувствуют.
Пятая таблетка. Конечно, посочувствуют. Им же оставаться, ходить по мокрым улицам, пачкать обувь в грязи. В грязи туфли, в грязи сапоги, плащ со спины. Ты не замечаешь, а другие косятся. Грязь ведь тоже всему основа. Человека создали из праха, из грязи. В неё и вернёмся. Их грязи в князи…. Это что-то не в тему.
Шестая таблетка, опять горькая. Сократу тоже не сладко было сок цикуты пить. Хотя нет, это была не цикута. Учёные всё знают, вычислили. Это был болиголов пятнистый. Им в древности лечились, им же и травились. Можно и им, как Сократ. Где его сейчас взять, этот болиголов? На даче, за забором он растёт. Но не ехать ради него на дачу, да и засох он уже.
Седьмая…. При чём здесь Сократ? К чему это он пришёл в голову? Ах, да, он отравился не в силах отмыться от грязного обвинения. Откуда про Сократа знаю — читала много, отличница. Очкастая, невзрачная отличница. Кому нужен твой огромный внутренний мир, когда рядом в коротких юбчонках ходят. Такие, как Ленка Самоха, подруженька бывшая. Не посовестилась парня увести, змеища. Увивалась всё рядом, чтоб контрольные списывать. К кому теперь подкатишься, троечница? Хотя, тебе ли не всё равно? Это мышкам серым учиться надо. Мышкам….
Кот из дома — мыши в пляс. К чему это? Ах, да, мама в театре, а таблетки её. Снотворное германское, другое на неё не действует. А это очень даже…
Вось… Восьмая. Ну, куда ты запрыгала? На пол, по полу. У… какая шустрая. И не догнать, и не поднять. Чёрт с тобой. Возьмём другую восьмую. К ней и девятая прилепилась. Знать подружка восьмой. И её тоже с водичкой, подружку. Всех подружек изничтожить. Всех. Особенно Ленку Самоху. Всех разлучниц туда же, в ад, в смолу, а смолу на ворота…
Десятая…. Голова что-то кружится. Как тогда, от слов, от поцелуев. Поверила что можно полюбить за «две конопушки на носу, да завиток у виска». Так он говорил. Какая дура. Можно подумать в зеркало не гляделась. Гляделась, да видеть не хотела.
Одиннадцатая.
Три-три-над-цата-ая…. Или пят-пятнадцатая? Опять упала, покатилась. Катитесь все к чёрту, и таблетки, и Самоха Ленка, дождь за окном. Или качайтесь как шторы, шкаф и стол. Мама? Ты тоже качаешься! Правда, здорово? О чём ты кричишь? Не слышу. Это сон, забавный сон…. Забав…
Не надо будить, не надо-о-о! Сквозь сгущёнку сна дядька в голубом, с гибкой слушалкой на шее. Докторский гаджет. Как он называется? Забыла. Кончается на «скоп». «Фоноскоп»? Не то. «Чего-то скоп?» Дядька суетится, не даёт сосредоточиться. «Стетоскоп»? Близко, но, кажется не так. Не буди меня, дядя в голубом. Волшебники из голубого вертолёта дарят радость, а ты мешаешь спать, спать…
Зачем только будили? Никто же не просил. Проснуться в черноту. И пусть свет из окна, всё одно — чернота. Сгусток её затаился в районе живота, тягучий, мёртвый, отравляя собой всё вокруг.
