Счастье и радость дарит герою леди Лигея — друг, помощник и возлюбленная супруга. Однако злой рок уносит её трепетную жизнь и горе приходит в дом.Второй брак оказался недолгим и молодая жена Ровенна, внезапно сраженная неизвестным недугом, медленно и тихо угасает. Но окончания страданий нашему герою это не приносит...
Я решительно не могу припомнить, когда и как, и даже где я познакомился с леди Лигеей. С тех пор прошли долгие года, и сильные страдания ослабили мою память.
В первый раз я встретил ее, кажется, в большом, древнем городе на берегу Рейна. О своем семействе она тоже, кажется, говорила мне. Я не сомневаюсь, что фамилия ее была очень древняя. Лигея! Лигея! как бы я сильно ни был занят, но мне стоит только произнести милое дорогое слово — Лигея! чтобы взору моему представился образ той, которой нет уже на свете. И теперь, в то время, как я пишу эти строки, мне приходить в голову, что я никогда не знал фамилию моей подруги, моей невесты, наконец, моего товарища по занятиям, моей дорогой жены. Было ли это желанием моей Лигеи или доказательством моей привязанности, но я почти ничего не помню.
Память моя не изменила мне только относительно личности Лигеи. Она была высокого роста, несколько худа, а в последние дни даже очень худа. Я постараюсь описать спокойствие ее манер и легкость ее поступи. Она двигалась точно тень. Я замечал ее присутствие в своем кабинете только тогда, когда раздавался ее милый, музыкальный голос, кроткий и мягкий, когда она клала свою белую, как мрамор, руку ко мне на плечо. Я не знал женщины с более красивым лицом. Такие лица можно видеть только в грезах после приема опиума. "Нет совершенной красоты, — говорит лорд Веруламский, — без некоторой странности в пропорциях". Но как я ни всматривался в черты Лигеи, этой странности я не замечал, хотя красота ее была совершенна.
И сколько я задумывался над выражением черных, больших глаз Лигеи! По целым долгим ночам я старался проникнуть в их глубину…
Знания Лигеи были громадны; таких я не встречал ни у одной женщины. Она основательно знала классические языки, а новейшие знала гораздо лучше меня. Не было предмета ей незнакомого. И как она поддерживала меня в моих занятиях… и все это кончилось… Лигея сделалась больна. Большие глаза ее загорелись необыкновенно ярким огнем, бледные пальцы стали походить прозрачностью на воск. Я видел, что она умирает, и с отчаяньем мысленно боролся с ужасной смертью.
Страстные усилия этой женщины в борьбе со смертью были еще энергичнее моих. Она сопротивлялась с какой-то хищной яростью. Мне хотелось успокоить, вразумить ее, но при ее страстном желании жить, во что бы то ни стало жить, всякое утешение и успокоение были бы верхом безумия.
Она любила меня, и я узнал это вполне только тогда, когда была близка ее смерть. Держа меня за руку, она по целым часам изливала мне свое переполненное сердце, в котором преданность ко мне доходила до идолопоклонства.
В ночь ее смерти она подозвала меня к себе и заставила прочесть стихотворение, недавно ею написанное; она говорила много и кончила словами, что человек отдается смерти только по недостатку его бедной воли.
Она умерла. Я не мог переносить ужаса одиночества. У меня не было недостатка в средствах. Лигея принесла мне более, чем мог желать человек. После нескольких месяцев бесполезного скитанья я поселился в аббатстве, приобретенном мною в самой ненаселенной и необработанной части Англии. Оставив наружный вид аббатства нетронутым, я стал отделывать комнаты с более чем царскою роскошью. Теперь это занятие служило для меня развлечением… Я не стану распространяться о безумной роскоши комнат, скажу только, что я сделался рабом опиума, и потому все, что я делал, принимало оттенок моих сновидений. Я упомяну только о брачной комнате, навеки проклятой брачной комнате, куда я в минуту умственного расстройства привел свою новую жену, после незабвенной Лигеи, — леди Равенну Треванион де-Тремон, с белокурыми волосами и голубыми глазами.
Нет ни одной мелкой подробности этой брачной комнаты, которой бы я не помнил теперь. Был ли смысл у гордого семейства невесты, жадного к золоту, когда оно позволило такой нежной девушке переступить порог комнаты, убранной подобным образом?..
Комната находилась в высокой башне моего аббатства, укрепленного, как замок; комната была пятиугольная и очень большая. Вся южная сторона пятиугольника занималась одним окном, в которое было вставлено цельное венецианское стекло темного цвета, так что солнечные лучи или лунный свет, проходившие через окно, придавали зловещий вид всем предметам. Потолок, почти черного дуба, очень высокий, шел сводом и был испещрен самым странными и причудливыми узорами. В середине мрачного свода висела на золотой цепи лампа в форме кадила.