— Человече, куда ты направился? Вот она, кровать-то! — крикнула тетушка Докица и пошла за ним следом, печально улыбаясь. — Ох ты господи, грехи мои!
А Петря с улыбкой сказал:
— Батя сегодня кутнул. На самом деле он напивается очень редко. Но как переберет, становится задумчивым и молчит все время, слова у него клещами не вытащишь.
Я уловил доносившийся из горницы, где находились мош Давид и тетушка Докица, приглушенный разговор, и мне показалось, что кто-то плачет.
Я стал прислушиваться, и мое подозрение окрепло. Кто-то и в самом деле горько всхлипывал. Я так разволновался, что даже не услышал, как Петря обратился ко мне с вопросом:
— Кристиан, ты что, заснул?
Я вздрогнул и рассеянно поглядел на Лииного брата. Он сразу же меня понял, прислушался и, резко поднявшись со стула, устремился, широко распахнув двери, в горницу. Через несколько мгновений оттуда выскользнула тень и исчезла в саду. Несмотря на внезапность и стремительность происшедшего, я узнал Лию.
Петря вернулся в комнату:
— Ничего страшного. Тронутая Лия сидела в горнице и ревела. Наверное, вспомнила о полосатой кошке, что сдохла два года назад. Да вы не обращайте внимания… Кристиан, чего ты так разволновался?.. И ты, Мариникэ, глядишь как-то косо.
Петря говорил без умолку, наполняя наши стаканы. Между тем появилась тетушка Докица, ведя под руку моша Давида.
— Бесится сорванец, ребята, я ее даже пальцем не тронул… не бил, а она ни с того, ни с сего разревелась… но уж я до нее доберусь по-настоящему… тогда сам царь Соломон со всем своим царством не сумеет ее спасти…
Мош Давид еще что-то хотел сказать, но тетушка Докица легкими, но настойчивыми толчками отвела его в соседнюю комнату, и мы остались опять одни. Петря продолжал болтать; когда смеялся Марин, смеялся и я, когда поднимали стаканы, поднимал и я, однако мысли мои были далеко от этого застолья. Всей душой я устремился к Лии, которая несколько минут назад сидела в горнице, уткнувшись в подушки, и плакала. Почему она плакала? Неужели из-за меня? Кто тебя поймет, Лия-Лия-жаворонок?
Поздней ночью мы встали из-за стола и вышли на улицу. Прощаясь, мы договорились, что завтра встретимся вновь. Дорогой я слушал, как темноту села раскалывало веселое гиканье парней.
Дома мы сразу легли спать. Правда, Марин попытался завязать разговор, но, почувствовав, что я не расположен к болтовне, замолчал, как мне показалось, слегка рассердившись, но уже через несколько мгновений захрапел.
Беспокойные мысли не давали мне заснуть. Я чувствовал себя виноватым, понимая, что опять чем-то не угодил Лии. Может, мне не следовало приезжать?
Но раз уж я здесь, необходимо повидать Лию, поговорить с ней и все выяснить. Но как это сделать? В Кишиневе мне и в голову не могло прийти, что придется столкнуться с такими проблемами. Я снова представил настежь раскрытые двери в горницу и Лию с растрепанными, развевающимися волосами, стрелой промелькнувшую из комнаты в темноту сада. В ночь.
Я тут же бесшумно встал, оделся и на цыпочках вышел во двор.
Феерически мерцали звезды, и казалось, сама прохладная тишина ночи струится из небесных светил. Хор сверчков в одной тональности исполнял свою тысячелетнюю песню, придававшую особое очарование этой ночи.
Я быстро пошел по улицам села, дважды свернул и оказался перед воротами Лии. Я тяжело дышал, и сердце мое беспокойно стучало. Попытался затаить дыхание, не понимая, что означает это состояние — предчувствие неудачи, необоснованное волнение или просто-напросто страх. Долгое время я простоял, опершись на забор, пристально глядя на черные окна дома, мысленно повторяя в ритме метронома: «Приди, Лия, приди, Лия, приди, Лия…» Я был убежден, что она почувствует мой зов. Послышался шорох. Я настолько внушил себе мысль, что выйдет только Лия. И никто другой. Я шагнул навстречу шуму и позвал сдавленным голосом, охваченным спазмом нахлынувшей радости:
— Лия…
В то же мгновение сильный удар зажег искры в моих глазах. Обескураженный, ничего не понимая, я выбросил вперед руки. И сразу же град ударов обрушился на меня. Кто-то процедил сквозь зубы:
— Точно он… жених… ничего, пропадет у тебя охота бегать за Лией… больше не приедешь…
Я сжал челюсти и, не издавая ни единого стона, отчаянно защищался. Что-то тяжелое ударило меня по ребрам и пресекло дыхание. Повалился на землю, и все уплыло в тишину и мрак…
…Вдруг почувствовал резкий запах йода, сердце испуганно забилось — что со мной? Я лежал с закрытыми глазами, вытянувшись на холодной и белой постели, мои уши, казалось, забиты ватой, в которой кто-то ковыряется. Удивительно, однако, что придя в себя, я вспомнил каждую подробность, каждое слово.
Руки и ноги были на месте — я их чувствовал, и голова, несмотря на жжение в ней, похоже, тоже невредима. Да! Меня избили. Господи, в какую заваруху я попал!
Целую неделю врачи оберегали меня от малейшего волнения, никому не позволяли навещать, и я быстро шел на поправку. Потом ко мне пришли гости: Марин и Петря.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Марин, внимательно глядя на меня близорукими глазами.
— Получше.
