Холод, отвратительный, промозглый холод добрался до Джильди и выволок из тяжелого сна. Любвеобильная мачта исчезла, да и качка почти стихла. Капитан с трудом разлепил глаза и уставился в едва различимый по причине ночи потолок. В углу кто-то похрапывал, было жестко, муторно и зябко, поднять голову казалось невозможным, лежать и дрожать было еще хуже. Луиджи попытался, не вставая с места, нащупать одежду, но нашел лишь пару бутылок. Естественно, пустых. Капитан собрал волю в кулак и сел. Освещенная находящимися на последнем издыхании огарками комната кружилась, но какого моряка испугаешь качкой?! На кресле виднелось что-то темное. Одежда! Луиджи совершил еще один подвиг и поднялся. Штаны, рубашка и камзол были не его – в плечах узковато, в поясе просторно, – но мерзнуть капитан не собирался, а с Валме они как-нибудь разберутся.
Джильди добрел до стола, нашел недопитое вино, налил, выпил. Создатель, как же он замерз, а ведь разгар лета! Молодой человек глянул в окно, но блики от свечей мешали рассмотреть хоть что-то. Луиджи выпил еще и присел на краешек стола. Часы, хрипя, пробили три раза, а он мог поклясться, что не за горами рассвет. Алва куда-то делся, Марсель самозабвенно сопел, прижимая к себе голую девицу, еще две «пантерки» свернулись клубочком на ковре у камина. Как глупо выглядят люди, когда спят, глупо и беззащитно. Впрочем, люди вообще глупы… Жадные, похотливые, суетливые твари…
Едва капитан Джильди начал высказывать человечеству свои претензии, как его прервал стук, тихий, но настойчивый. Алва так стучать бы не стал, Клелия пьяна… Кто-то из слуг? Стук повторился. Странно, дверь на террасу приоткрыта – заходи кто хочешь, хотя, может, тот, в саду, не заходит, потому что знает, чем они тут занимаются.
Один из огарков задымился и погас, Марсель на мгновение замолчал, потом захрапел с новой силой, в окно постучали снова. Экий ты, братец, стеснительный… Джильди слез со стола, голова больше не кружилась, холода моряк тоже не чувствовал. Догорела еще одна свеча, теперь разоренную гостиную освещали всего четыре огарка. Надо найти свечи, найти и зажечь… Но сначала он посмотрит, кому не спится. Капитан подошел к доходящему до пола окну и увидел тонкое личико в ореоле темных локонов. Поликсена! Живая!
Девушка стояла на террасе и нерешительно смотрела в тускло освещенную комнату. На ней была только странная рубашка, короткая и широкая, а спутанную гриву украшали кружева, белизной соперничавшие с кожей. Ни следа страшных ран, глаза смотрят осмысленно и печально, на щеках горит румянец…
Теперь Луиджи знал, что спит. Это был сон о счастье, которого не было и не будет. Джильди помнил, что валяется голым на полу среди пустых бутылок то ли один, то ли с какой-нибудь «пантеркой», а в углу дрыхнет Марсель со своей красоткой, но какое это имело значение? Имеет человек право на любовь, на счастливую, настоящую любовь?! Хотя бы во сне.
Поликсена ничего не говорила, только смотрела бездонными глазами и улыбалась. Чуть-чуть. Это была даже не улыбка, а тень улыбки. Нагота девушки не походила на наготу ее разгульных подружек, короткая рубашка и босые ноги вызывали не похоть, а нежность, желание защитить. Луиджи молчал, боясь разрушить чудо. Бордонка тоже молчала. Сзади послышалось сонное бормотанье, и капитан Джильди вышел на террасу, торопливо прикрыв за собой дверь. Сон или не сон, но Валме ему не нужен, ему вообще никто не нужен. Если бы можно было удержать виденье, остаться в нем навсегда! Поликсена оторвала взгляд от темной комнаты и вздохнула. Разрубленный Змей, как же она красива… Луиджи, сам не понимая, что делает, преклонил колено перед маленькой босой девушкой:
– Прости…
За что он просил прощения? За то, что не спас? За приказ, отданный лекарю? За спящих на вилле похотливых кошек?
Маленькая ручка легла ему на плечо:
– Ты меня помнишь… Хорошо, что ты меня помнишь.
– Я тебя никогда не забуду. – Во сне можно говорить все. Во сне мужчина имеет право на слезы, во сне можно не лукавить, не прятать себя, истинного, в дыму лжи. – Я люблю тебя…
– Очень любишь? – прошептала Поликсена. – Очень?
Он любил ее больше жизни, больше чести, больше всего, что у него было или могло быть. И он сказал это.
– Ты пойдешь со мной?
– Куда?
– Ты же меня любишь…
– Пойду.
– Хорошо… Тогда идем, – прохладные пальчики сомкнулись на запястье. Луиджи хотел их поцеловать, но не осмелился. Только б не просыпаться…
– Только б не просыпаться…
– Ты не спишь, – сказала Поликсена, – и я не сплю. Спят в доме, спят около дома, спят в городе. Мы не спим…
Как бы он хотел в это поверить, но мертвые не возвращаются, а Поликсена мертва. Он видел, как заколачивали крышку гроба, как резной ящик светлого дерева поместили в другой – большой, тяжелый, обитый свинцом – и опустили в трюм «Красотки Джулии», как корабль под траурным флагом скрылся за Монти-Остро…
– Ты не веришь, зачем же ты звал?
– Я люблю тебя. – Это главное, остальное ерунда, но если Марсель его разбудит, он его убьет.
– Я знаю. Ты любишь меня. Идем, нужно спешить.
