– Нашли, – провозгласила Моника, подняв палец, – гици б так быстро не вернулся.
– А то ж, – откликнулась Анелька, – господарь, он такой, его со следа не собьешь.
Господарка бросилась к воротам вместе со слугами. Всадники как раз въезжали на мост. Рыжий Пала и вороной Миклоша мерно шагали голова в голову, меж коней провисала ловчая сеть, в которой лежало что-то длинное, закутанное в плащ. Сзади, по трое в ряд, ехали витязи. С башни, хлопая крыльями, взвилась птичья туча, громко и отчаянно взвыла дворовая сука, ей ответили десятки собачьих глоток.
– Не жилица, – перевела Моника. Остальные промолчали.
Пал спрыгнул с храпящего коня, потрепал по мокрой шее. Барболка не хотела при всех хвататься за мужа, но ноги сами сорвались с места. Женщина повисла на шее своего господаря, откуда-то взявшиеся слезы выплеснулись наружу, потекли по щекам.
– Что ты? – пробормотал Пал и повторил: – Что ты…
– Ты вернулся, – и плевать, что их видят все, – вернулся!
– Конечно, – муж быстро прижал ее к себе, – беды-то… Мы и Аполку нашли… Жива, хоть и без памяти. Повезло ей, еще два шага, и все!
Подруга была жива, но Барболку отчего-то это не обрадовало. Вцепившись в Пала, сакацкая господарка смотрела, как притихший Миклош несет на руках показавшийся страшным сверток. Собачий вой стал нестерпимым. Псари силком затаскивали ошалевшую свору в замок, в небе толкались, сыпали снежными ошметками серые облака.
– Дым не возвращается, – прошептала Барболка, – возвращается не дым…
Бывает, человек то ли спит, то ли в обмороке, сердце бьется, грудь дышит, а не добудишься. Так и Аполка. Жила, как во сне, а теперь и вовсе уснула. Оставалась одна надежда – на ученых столичных лекарей, но до них еще нужно было добраться. Миклош почти не сомневался, что врачи только и смогут, что руками развести, зато в Крионе
Смотреть на живую Барболку было мучительно, но расстаться с ней навсегда Миклош не мог. Вот и тянул с отъездом, пока не придумал, как цаплю с кречетом помирить, а заодно и отца успокоить. Надо оставить Лукача на попечение Пала и Барболки. Агарийскому королю до Сакаци не дотянуться, а спящую Аполку пускай забирают в Крион да лечат, авось вылечат. Миклош совсем было собрался идти к сакацкому господарю, просить за сына, и тут вбежал слуга. Господарка очнулась и зовет мужа. Миклош бросился в спальню.
В полумраке лицо жены казалось слепленным из снега, только глаза зеленели болотной травой. Агарийка еще никогда не казалась более красивой и менее желанной. Больше того, Миклошу мучительно захотелось оказаться подальше от утонувшей в лисьих одеялах ослепительной красавицы.
– Увези меня отсюда, – Аполка рванулась навстречу мужу, огромные глаза заволоклись слезами, – я умру здесь! Меня убьют!
– Глупая, – Миклош мужественно поцеловал белую щеку, – кто тебя убьет? Пал и Барболка?
– Пал и Барболка нет, – затрясла головой Аполка, – я их люблю, они меня любят. Другие. Придут и убьют. Меня, тебя, Лукача, Миклоша…
Заговаривается, хотя чего тут удивляться. В здравом рассудке по ночам в горы не убегают.
– Зачем тебе два Миклоша? – Нужно погладить ее по волосам, но как же не хочется!
– У нас будет сын, – прошептала агарийка, – Миклош. Его Моника отдаст мармалюце…
– Горюшко ты мое! – простонал Мекчеи. От сердца отлегло, от беременных какой только дури не услышишь. – Давно знаешь?
– Нет! – Аполка вскочила в постели, глаза ее блестели. – Миклош, я тут чужая! Моего сына зарежут, чтоб своих не трогали.
– Ты роди сперва, – пошутил Миклош. – Может, вообще девочка будет.
– Сын, – упрямо сжала губы жена, – он будет великим господарем. Если его не убьют… Моника меня ненавидит…
Моника? Миклош с трудом понял, о ком речь. Кажется, о стряпухе, у которой давешняя мармалюца утащила двух внучек. Дернуло ж его рассказать об этом жене. Наследник господаря сжал зубы и таки погладил больную по волосам. Это стало последней каплей: Аполка вцепилась в рубашку мужа и разрыдалась.
Грязный, слежавшийся снег, черные деревья, низкие облака, впереди – перевал, сзади – любовь. Аполка звала Барболку с собой, и он тоже звал, но чернокосая гица гостевать у господаря отказалась, осталась в Сакаци. Кто знает, когда они свидятся и свидятся ли, а вот на законную жену придется любоваться день и ночь.
Миклош сам не понимал, с чего ему опротивела Аполка, а та, как назло, липла не хуже репья к собачьей шкуре. И ведь хороша до одури, а через порог и то смотреть тошно. Наследник Матяша подкрутил усы и уставился на дорогу. Говорить не хотелось ни с кем, даже с Янчи. Мекчеи не должен бросаться на людей, как цепной пес, но он может не сдержаться.
– Миклош!
– Что такое, милая?
– Миклош, мне… надо съехать с дороги.
